Общие родственники: читать начало книги онлайн

– Решение за тобой, малыш, – сказал Иванов, словно ударив Настю в грудь этим ласковым словом, словно дергая им за поводок, которым она была к нему привязана. – Я буду ждать от тебя звонка.

Он подошел к Насте, притянул к себе, обнял крепко, проведя уверенной рукой по спине от талии к шее, и поцеловал долгим поцелуем. «Ты всё равно моя», – говорил этот поцелуй. А потом развернулся и ушел, осторожно прикрыв за собой входную дверь. Настя повернула голову и увидела себя в зеркале, висевшем тут же: на нее смотрела опухшая растрепанная женщина со взглядом побитой собаки. Хозяин ушел, но поводок не снял. И Настя почувствовала в себе, кроме выкручивающей внутренности боли, – надежду. Что Иванов вернется. Прямо сейчас или через несколько дней. И вернуть это просто – нужно только позвонить, только написать ему. Любое слово – и он снова войдет в эту дверь.

Настя схватила телефон и судорожно нашла в списке контактов строчку «Любимый Иванов». И спешно, пока не передумала, удалила номер. Потом открыла Ватсап и также быстро, не перечитывая, удалила всю переписку. А после этого залилась слезами и плакала-плакала-плакала следующий месяц с перерывами на работу и на сон.

Через месяц на странице Аллы Егозы она увидела фотографию крошечного некрасивого человечка: у Иванова родился сын Игорь. Еще через неделю – фотографии с выписки из роддома: улыбающийся Иванов стоял со свертком на крыльце больницы, зеленые глаза были чуть ошалелые, но счастливые. Ничего не было в них от фразы «Дались вам эти дети». Настя закрыла страницу Аллы Егозы и больше никогда не открывала ее. И плакать перестала.

Девочка и туман

В 15 лет Лиза осталась одна. Мама заболела, уехала в больницу на операцию и не вернулась. Папа бросил их, когда Лизе было пять лет. Она запомнила только силуэт большого мужчины в тесном коридоре, тусклую лампу под потолком и скулящую маму, которая цеплялась за этого мужчину, а он отдирал от себя мамины руки. Потом мама долго плакала, и Лизе казалось, что мама забыла, что у нее еще осталась она, мамина дочка Лиза.

После смерти мамы Лиза несколько дней жила у соседки, потом за ней приехала тетка Люба и забрала к себе. Через год Лиза закончила 9 классов и из шумной, но безучастной теткиной семьи съехала в общежитие пищевого техникума. Училась средне, с тремя соседками по комнате дружила, тетка раз в месяц привозила мешок картошки и несъедобную тушенку собственного производства.

Когда Лизе было 18, она познакомилась с Вадиком. Высокий, симпатичный, с хитрой ухмылкой и трогательными мальчишескими веснушками на носу, он понравился ей сразу. Они быстро сблизились, в общаге любовные коллизии обычно разворачивались стремительно, и Лиза узнала, что существует внимание мужчины, его ласка, забота. Она млела даже от одуванчиков, которые Вадик нарвал и поставил в стакан на ее тумбочке в крошечной ободранной комнате.

Лиза полюбила Вадика так сильно, как только могла. Любовалась им украдкой, трогала, пыталась предугадать его желания, подстроиться под его настроение. Взрывной характер Вадика часто приводил к ссорам, качая Лизу на неведомых доселе качелях – от абсолютного горя ссор до невероятного счастья примирения.

Они расписались, когда Лиза забеременела. Сняли комнату рядом с техникумом: Вадику до диплома оставалось полгода. Выкидыш случился в тот день, когда Лиза нацарапала прыгающим почерком заявление на академический отпуск. Короткий бросок скорой до районной больницы, грохочущую по кафельному полу длинного коридора каталку и какой-то сладковатый запах, исходящий от нее самой, Лиза вспомнила уже потом, когда очнулась от наркоза. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и не чувствовала ничего – ни горя, ни боли. Только очень хотелось к маме. И в голове был туман: не перед глазами, а где-то внутри, по центру головы. Словно мысли и слова бродили и терялись в этом тумане. Трудно думалось, и Лиза никак не могла понять, что теперь делать.

Подходила полная врач с уставшими глазами, сказала: «Ничего, девочка, Бог даст, будут у тебя еще детки» и погладила по руке.

Но деток не было. Ни через год, ни через пять, ни через 10 лет, ни через 20 лет. Лиза с Вадиком жили тихо и хорошо. Она – бухгалтер на пищекомбинате, он – инженер на птицефабрике. Годы пролетали в успокаивающем ритме: дом – работа – дом – работа. Утренние бутерброды, завернутые в пакет, – для него и для себя. Ужин с включенным радио на уютной кухне их небольшой «двушки». С возрастом Вадик стал злее, критиковал сослуживцев, ругал районное начальство, мог вспылить даже из-за недостаточно горячего чая. Иногда качели ссор задерживались в нижней точке, накрывая Лизу отчаянием, но тем ценнее был взлет к небесам, к счастью сладкого примирения. Правда, постепенно отчаяние притуплялось какой-то тоской, а примирения тускнели, становились молчаливее. Наверное, в любой семье так, думала Лиза. Вадик был для нее всем, а чем она была для него – она даже не представляла, что можно об этом задуматься.

Туман, впервые появившийся в Лизиной голове в гинекологическом отделении районной больницы, иногда возвращался. Чаще весной. Порой с пронзающей виски и затылок головной болью, а иногда – и без нее. Тихо вплывал, заслоняя собой мысли, приглушая звуки. В такие дни Лиза, бывало, не могла понять, о чем рассказывает ей за ужином муж. На работе она не вступала в разговоры с коллегами, цифры плясали перед глазами и иногда были похожи одна на другую.

Накануне Лизиного сорокапятилетия Вадик торжественно и как-то даже мстительно объявил, что он уходит к другой женщине. Этот демарш пришелся именно на тот день, когда в голове у Лизы плыл туман, и она не сразу даже поняла, что происходит. Молча смотрела, как муж собирает вещи в большую сумку, и пыталась понять: куда он? Разве они в ссоре? Надо ли ей тоже собираться? Она надеялась переждать, пока туман уйдет, и она всё поймет. Вадик объяснил молчание и безучастность жены шоком и ее эмоциональной ограниченностью. Ушел, бросив на прощание: «Квартиру тебе оставляю! Живи!»

Только на следующий день Лиза поняла, что случилось что-то страшное. Туман в голове рассеялся, и оказалось, что мир потерял краски. Он был кристально, ослепительно серым. Ни утренних бутербродов, ни совместных ужинов, пустая постель, пустая квартира, пустая жизнь. Лиза вспомнила себя на табуретке в квартире соседки, которая сказала, что мама умерла. И Лиза поняла: она меня бросила. И не было боли, было чувство ужасающей несправедливости. Сначала папа, потом мама. А теперь Вадик. В лице единственного близкого человека от нее отвернулся весь мир. И это было несправедливо! Несправедливо! Лиза завыла, как хотела завыть тогда, когда умерла мама, но побоялась тяжелого взгляда соседки. А сейчас она выла, выла и выла. Выла каждый вечер в своей пустой квартире, в вакууме своей жизни, пока в голову снова не вплыл спасительный туман, притупил боль, разорвал круг, по которому бежали мысли.

А потом случился Мишка. Огромный плюшевый медведь сидел около мусорки во дворе Лизиного дома, печально опустив грустную морду на круглый живот. Моросил весенний колкий дождь, уши медведя намокли, на черном пластиковом носу висела капля. Лиза встала как вкопанная. Она увидела, что медведь-то живой. Живой и выброшенный за скобки чьей-то жизни, выведен за дверь детской комнаты повзрослевшего ребенка. Он как я, подумала Лиза, как я. Взяла плюшевого медведя и отнесла его домой. Посадила в кресло, лицом к телевизору, назвала Мишкой. «Я тебя не брошу, Мишенька, будем вместе», – сказала ему. Включила телевизор и впервые за долгое время ощутила, что не одна. Что два никому не нужных существа – это уже что-то. Это почти семья.

Следующим был Фикус. Может быть, это был и не фикус, Лиза совсем не разбиралась в комнатных растениях. Но пройти мимо сгорбившегося длинного стебля с редкими листьями в тяжелой кадушке было невозможно. Надрываясь, принесла домой, поставила рядом с креслом. Теперь Мишка дружил с Фикусом, и ему было не так скучно, пока Лиза была на работе.

Третьей была Вафля. Так Лиза назвала старую вафельницу, которая лежала на самой верхушке горы мусора, выпирающей из мусорного контейнера. Вафля была принесена домой, отмыта до блеска. Оказалось, что она не работает, и Лиза положила ее на балкон, собираясь в ближайшие выходные отнести Вафлю в ремонт. Вафельница лежала на полке и весело поблескивала на солнце начищенным бочком. Лиза радовалась: ну вот, еще одна брошенная душа обрела дом.

Вскоре рядом с Вафлей на балконе оказался утюг Утюг, несколько почти целых кукол, которым Лиза не придумала имен, но дала свою фамилию – девичью, пара вполне приличных сапог, потом еще одна. Лиза словно прозрела и была потрясена: сколько вещей выбрасывают неблагодарные, несправедливые люди. Вот сапоги те же: украшали чьи-то ноги, носили их по плохому асфальту (вон как сбиты каблуки!) – а их на помойку! Ну ведь жалко же! Ведь вещи страдают, как и люди, просто никто не чувствует этого. Не видит их отчаянного горя! Только Лиза видела, видела и страдала вместе с ними. И только когда она спасала от одиночества очередную выброшенную вещь, на душе у нее становилось почти хорошо. И светло.

А потом вдруг туман поглотил ее почти полностью. Он занял всё место в ее голове, совсем не давал думать, и двигаться она стала медленно, с трудом. На работе начальница долго что-то говорила ей, просила пойти к врачу, но Лиза боялась врачей. Она добрела до отдела кадров и, тщательно и мучительно переписывая с образца, сотворила всё-таки заявление об увольнении. После увольнения стало спокойнее, не надо было вставать утром, умываться и надевать чистую одежду, не надо скрывать от всех, что цифры стали одинаково непонятными, словно плоскими, пустыми. Раньше они разговаривали с Лизой, а теперь молчали и сбивались во враждебные стаи.

Зато она разговаривала с вещами. Иногда Лиза выныривала из своего тумана и понимала, что, конечно, никто с ней не разговаривает. Она просто вела длинные разговоры – то со сгинувшим в один миг и насовсем Вадиком, то с благодушно развалившимся в кресле Мишкой. Но каждое просветление в голове давалось тяжело: Лиза словно просыпалась от тяжелого сна и видела, что в квартире громоздятся чужие вещи, грязно и пусто в холодильнике. Она начинала драить пол, стирать вещи, протирать пыль, мылась сама. А потом словно оступалась и снова падала в пропасть, на дне которой стелился успокаивающий туман.

После увольнения Лизы прошло несколько месяцев, она проснулась в один из дней и поняла, что очень голодна. Нечеловечески. Она не помнила, когда последний раз ела и что. Нашла в шкафу початую пачку макарон, сварила, с жадностью съела. Оделась и вышла на улицу, чтобы понять, где взять еды. Дошла до продуктового магазина, уперлась взглядом в коряво написанное объявление «Требуется уборщица» – и вечером уже вышла мыть полы в большом супермаркете напротив дома.

Это была хорошая работа. Полы можно было мыть и в самые туманные дни, не надо думать. Трешь пол и всё, шваброй вправо-влево, вправо-влево. А еще поздно вечером на помойку за магазином грузчики выносили подгнившие овощи и фрукты, пустые коробки, испортившийся хлеб. Лиза набирала целые пакеты еды и несла домой. Тщательно выбирала яблоки, помидоры, огурцы – те, которые еще можно было спасти. Хлеб она не ела, а сушила из него сухари и пересыпала их в большой холщовый мешок. Там ему было лучше.

Просветы в тумане случались всё реже. Лиза помнила отрывками: вот она встает на стул, чтобы положить выброшенную клавиатуру и разбитые тарелки на гору других вещей на балконе. Вот ее утром будит кошка, сидя рядом с ее головой и зло мяукая. Откуда взялась кошка – грязная, с оторванным ухом и бегающими по лысой морде блохами, Лиза не помнила. Но подскочила и побежала кормить свою новую сожительницу. Вот она перешагивает через кучу каких-то лохмотьев, чтобы подойти к креслу и поправить Мишку, чтоб ему было удобнее смотреть телевизор. Вот дверь на кухню перестала закрываться из-за того, что Лиза пожалела и спасла целых три старых хромых стула. То вот стоящая в дверях соседка, которая кричит: «Тараканы! Тараканы!», а в голове у Лизы вопрос доплывает до сознания медленно, как круг на воде: при чем здесь тараканы? Какие тараканы?

Первый за пять лет визит Вадика обернулся огромным скандалом. «Ты что?! Ты что наделала?! Свинья! Дура! Идиотка! Ты свихнулась?! Ты что творишь?!» – гундосо кричал он, зажав одной рукой нос, а другой яростно жестикулируя. Он метался из одной комнаты в другую, высоко задирая ноги, перешагивая через вещи и напуганных кошек, брезгливо выбирая место, куда поставить ногу для следующего шага. Лиза металась за ним, ошалев от внезапности этого нападения, от радости и от боли, которая вернулась в душу с появлением мужа. «Всё выкинуть!» – гундосил Вадик, распинывая то, что Лиза так долго и так тщательно спасала от небытия. Всё вокруг тревожно шелестело, хрустело, со стуком падало.

«Ничего не надо! Не надо выбрасывать! Их уже выбросили, а я спасла! Ты не понимаешь! Это мои вещи, мы вместе!» – кричала она Вадику, но он то ли не слышал, то ли не понимал ее криков. Лиза никогда не видела его таким… напуганным. И еще она больше почувствовала, чем увидела – муж избегал смотреть на нее. Хотя она похудела, отрастила волосы, у нее теперь было много яркой одежды. Но Вадик не смотрел, отворачивался, и это тоже было больно.

«Завтра приеду с грузчиками, всё вынесу, а тебя в психушку упеку!» – крикнул Вадик в Лизино худое лицо, обрамленное давно не мытыми серыми волосами. Та не очень поняла суть фразы, но поняла, что это угроза. И, пожалуй, впервые в жизни решила, что надо спасаться самой и спасать всё свое окружение – спасенное и теперь навсегда не одинокое.

Вадик ушел, а Лиза торопливо вышла на лестничную клетку, засунула в замочную скважину найденную в дебрях комнат жвачку, утрамбовала булавкой, вернулась в квартиру, захлопнула дверь, задвинула железную задвижку. Потом подумала, нашла тюбик «Суперклея» и выдавила его по периметру двери и в замочную скважину со своей стороны. В голове ее была потрясающая ясность, каждая новая мысль звенела и вибрировала между висками. Лиза действовала быстро, четко, радостно улыбаясь. Она твердо решила, что не позволит мужу еще раз разрушить ее мир, разлучить ее с тем, что ей дорого.

Она разобрала вещи с кровати, согнала с нее кошек, с удивлением обнаружив среди них незнакомых котят. Не без труда добравшись до кресла, вытащила из него Мишку, положила медведя в свою кровать и легла рядом. Обняла его теплое мягкое тело. И стала ждать.

В следующий день была тишина, Лиза даже вставала покормить орущих от голода кошек, но потом опять ложилась. Голова была ясная, но ломило затылок, и было понятно, что туман снова надвигается. И Лиза просила его подождать, ей надо было спастись до того, как она снова потеряет способность думать. На следующий день тишину квартиры взорвал дверной звонок, он трещал и трещал, кто-то – видимо, Вадик – долбил ногами в дверь. Ругался, попытавшись вставить ключ в замок. Слышно было, что он с кем-то говорил на лестнице, но потом ушел. Лиза продолжала лежать, боясь, что муж вернется. Она то засыпала, то просыпалась, но продолжала лежать, почти не шевелясь, обнимая Мишку.