***
В этот последний день пребывания Григория я проснулась рано. Убралась, приготовила к обеду особенные блюда, сняла с веревки его одежду, аккуратно сложила и побежала в церковь. Отца Афанасия не оказалась, где-то по делам, видать. Без него не стала хозяйничать и спокойно пошла домой.
Дорогу от церкви уже поправили, поваленные деревья убрали, так что идти в удовольствие. Я и шла неспешно, помахивая каким-то прутиком.
Как вдруг услышала и хохот, явно мужской, и визг чей-то, и шлепки, как будто половики хлопают. Необычно. Я побежала к дому. А из новых ворот навстречу мне выскакивает Григорий, хохочет и ругается:
– А ХРЕН тебе, Машка-жадина!
Следом выпрыгнула тетя. Лицо красное, вспотевшее, волосы прилипли ко лбу, дорогая шляпка, как у благородных, сбилась набок. И в домашнем халате!
Я столбом застыла.
В руках у тети самое большое наше полотенце, мокрое. Она им старается Григория шлепнуть.
А он убегает и дразнится.
Вот точно бесстыжий.
Как ребенок невоспитанный.
– Машка жадина-говядина. Зачем ей голова? Шляпку дворянскую носить!
Шлеп! Промах.
Григорий перепрыгнул через канаву и показал язык.
Шлеп! Опять мимо.
Причем он хитрый. Убегает недалеко, вроде легко его поймать.
– Сонька! Окружай его! Хватай!
Интересная у меня тетя. Как я одна могу окружить взрослого дядьку?
– Ага, ХРЕН вам меня поймать – с удовольствием выругался Григорий. Он же не в доме.
И добавил тоже громко:
– Смешная какая Машка. Давно я так не смеялся.
Тетя захрюкала неразборчиво, отдельные слова у нее не получались, и прыгнула через канаву к нам. Григорий вдруг подхватил меня за плечи и под коленками и тоже прыгнул, только навстречу, на ее старое место.
– Соня, ты такая же легкая, как моя Санька!
И тут он застыл, как будто его заколдовали.
Я встала на ноги и услышала женский голос:
– Ну, наконец-то! Узнал!
Я покрутила головой – а никого нет! Только мы с замершим Григорием на одной стороне канавы, а тетя, грозящая кулачком и что-то выкрикивавшая, на другой.