Край льда: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но я бывал там не ради встреч с Ниной. Впервые столкнувшись с ней на лестнице, я сказал по-русски «Здравствуйте», но она лишь одарила меня пристальным взглядом и, не отвечая, прошла мимо, словно не слыхала приветствия. С тех пор, где бы мы ни встречались, девушка делала вид, что не замечает меня. Впрочем, Нина была слишком юной, чтобы пробудить мой интерес. К тому же, как вы знаете, я в не котором роде женоненавистник...

А поднимался я на площадку для того, чтобы полюбоваться пейзажем. Оттуда я наблюдал, простите за избитое выражение, живописную панораму Харбина. Мешала толь ко часовая башня универмага Каботкина, что стоял напротив. И только там, наверху, я понимал, почему Харбин называют Парижем Востока и Токио Северной Маньчжурии. Бурые дороги, прямые и широкие, каких не встретишь в Японии, восторгали меня, простираясь на сотни метров вперед. Стрех или четырех сторон возвышались шапки вязов с мелкими листочками. А когда в поле зрения попадали пышные клумбы в русском стиле, меня переполняло ощущение экзотики.

Тут и там темнели пышные скверы, меж которых Тянулись, то изгибаясь дугой, то выпрямляясь в линию, мили железнодорожного полотна. Совсем недалеко от нашего особняка пути сходились, устремляясь к вокзалу. Сверкали высокие купола храмов. Река Сунгари несла откуда-то свои кофейные воды к неведомому морю. Виднелся гигантский железнодорожный мост, который называли «Три тысячи девятьсот футов». Еще дальше за ним, вплоть до линии горизонта. раскинулись бескрайние поля гаоляна, бобов и кукурузы. Неужели земля и небо действительно так велики?..

Выбираясь из подвалов штаба и окидывая взором этот пейзаж, я испытывал искреннее восхищение. Удивительная пустота...

Другим моим развлечением были прогулки по тем местам которые я обозревал с крыши.

Сто тысяч русских в новом городе, тридцать тысяч китайцев в Фуцзядане и четыре с лишним тысячи японцев на пристани — так распределилось население города. Сравнивать уклады их жизни тоже было весьма занимательно. Распутный и горделивый дух окрестностей Китайской, зычная шумиха Фуцзяданя, жуткие сцены Нахаловки... Все это напоминало толчею мошкары в воздухе.

Слоняясь по улицам, я невольно запоминал названия банков, обменных пунктов, фабрик, магазинов, ресторанов, театров и притонов, где принимали так называемые амазонки. В штабе сражу же оценили это качество рядового Уэмуры и постоянно посылали меня с разными поручениями.

Отправляясь куда-либо, я всякий раз узнавал о Харбине что-нибудь новое, и со временем старые журналы, которые я скупал пачками, заняли не одну полку. Будучи склонным к литературе юношей, я не встретил в штабе подходящего собеседника и, как белая ворона, находил утешение в книгах.

Честно говоря, несмотря на прогулки по окрестностям и походы на крышу, Харбин навевал скуку. Как правило, чем крупнее город, тем более яркое впечатление он производит, но Харбин со временем стал видеться мне бестолковым и лишенным сути. Монотонность линейность, которыми руководствовались русские, строя, словно сговорившись, прямые дороги и мозаичные клумбы, были непонятны и по­рождали тоску в японской душе.

Каждый новый день не отличался от прошедшего. Бесправный рядовой, я изнывал от рутины, ощущая тягу­честь времени и безбрежность пространства. Целая вселенная уподобилась гигантскому зевку. Но поскольку однажды я появился на этот свет, мне не оставалось ничего иного, как подчиниться заведенному миропорядку...

Было начало сентября, понедельник. Пошла пятая не деля моей непреодолимой штабной скуки. В тот день случилось одно происшествие, способное ненадолго ее развеять, так я думал поначалу. Но в действительности это была искра, запалившая фитиль событий, которые повлияли на ход войны в Сибири и Маньчжурии!

А случилось вот что: офицер Хосигуро, приписанный к интендантскому отделу, сбежал вместе с переводчиком Тонаси, также приписанным к штабу, прихватив сто пятьдесят тысяч иен казенных средств.

Пропажа обнаружилась в понедельник утром. В ходерасследования выяснилось, что интендант Хосигуро снял деньги со счета в филиале банка Кореи в субботу утром, а затем как ни в чем не бывало вернулся в штаб, где занимался привычными делами. Скрылся он, вероятно, в ночь на воскресенье. Ревизия бухгалтерских книг также выявила недостачу у Хосигуро полутора тысяч иен. Похоже, боясь проверки, которая ожидалась в ближайшем будущем, он решил «наелся яда — грызи тарелку».

Переводчик Тонаси прибыл в Харбин в конце июля, и его сразу же усадили переводить заметки генерала Хорвата. За прошедшие месяцы он, как видно, сблизился с Хосигуро — мужчины частенько ходили вдвоем по кабакам. Ни тот ни другой не принимали участия в боевых действиях и были трусоваты. Неудивительно, что товарищей сочли сообщниками. Вдобавок, по словам офицеров, их развратили сцены жизни на широкую ногу русских эмигрантов и распущенность других японцев, свойственная людям, которые находятся за границей.

Реакция рядовых оказалась еще жестче. На этой войне им было совсем не сладко: опустошенные, они смирились с судьбой, но, когда приходилось сталкиваться с партизанами или повстанцами (те появлялись как черт из табакерки), солдат, словно стадо на пороге бойни, охватывал ужас. Теперь же, ко всему вдобавок, в их рядах появилось двое предателей, что было совсем невыносимо. Изменники не являлись рядовыми, но это обстоятельство не умаляло произведенного эффекта: окажись те поблизости, их бы расстреляли заживо.

В штабе, конечно же, царила суматоха. Мы недоуменно смотрели на изменившиеся лица людей из тайной полиции, жандармов и работников банка, когда ответственный дежурный приказал оставить в одной из комнат третьего этажа лишь десять стульев, а остальные перенести в танцевальный зал на четвертом этаже. Затем в наспех сооружен ном поисковом штабе (пока назовем его так) собрались шестеро жандармов. На почетном месте сидел поручик, слева — фельдфебель, справа — младший унтер-офицер, еще присутствовало три ефрейтора. Все они были известны как толковые специалисты.

Поначалу черные петлицы вызывали у меня уважение. Поэтому, когда офицеры расселись и в комнате воцарилась напряженная атмосфера, мне показалось, что они вот-вот поймают преступников. Конечно, сам я в ту пору еще не был ни в чем виноват...

Как только комиссия собралась, вызвали одного из моих товарищей, а после полудня удрученный ефрейтор позвал меня.

— Эй, Уэмура, заменишь его. — Фельдфебель наорал на меня и потребовал человека, который хорошо знает Харбин. — Без тебя никак!

Я улыбнулся и бодро взбежал по лестнице, ощущая себя героем детективной пьесы.

В поисковой комиссии, кроме упомянутых персон, сидели прикомандированный к штабу майор пехоты по прозвищу Усатый Дарума, бледный поручик в очках для близоруких — его прислали из тайной полиции, и на почетном месте интендант первого разряда, похоже, ответственный. Они только что закончили допрашивать свидетелей в гостинице «Центральная».

Я занял место у входа, предназначенное для дежурного, и принялся внимательно наблюдать за происходящим. Конечно, мой интерес был продиктован смертной скукой, однако я постарался запомнить каждое услышанное слово. А что, если удастся самостоятельно поймать преступника? Признаюсь, меня посещали честолюбивые мысли, хоть по натуре я весьма замкнутый человек. Присутствуя на совещании поисковой комиссии, я вновь ощутил живой интерес, чего не случалось со мной очень давно.

К утру щупальца поисковой комиссии распространились во все стороны за пределы Харбина: до Пограничной на востоке, Нингуты с Хайлунем на севере, Цицикара и Маньчжурии на западе, Чанчуня и Шэньяня на юге. Оставалось только ждать, когда вор угодит в капкан и прозвенит колокольчик.

Интендант Хосигуро (что переводится с японского как «черная звезда» — прим. пер.) обладал говорящей фамилией. Невысокий горделивый брюнет, он был чрезвычайно привередлив и обидчив. Столь обидчивыми бывают лишь интенданты и музыканты, за что их, как правило, презирают настоящие военные. Хосигуро кричал на всякого, кто не отдавал ему честь (в военное время подобный политес казался излишним), и о нем ходила дурная слава.

А вот к переводчику Тонаси, второму беглецу, окружающие не испытывали ненависти. Рядовые скорее пренебрегали им.  Дамский угодник с лицом невзрачным, как блин, он Кончил языковую школу и обладал великолепным послужным списком. Кроме находчивости Тонаси мог похвастаться великолепным знанием русского языка и устного, и письменного. Сразу по прибытии он стал своим среди специалистов, которые работали на третьем этаже. Причем ценили его не только за находчивость, но и за одну забавную черту: при любом упоминании запрещенных в армии «красных» идей, он тут же менялся в лице и начинал ругать на все лады российские реалии. Некоторые рядовые шептались, будто Тонаси знает и китайский, но сам он это отрицал.

Воры навлекли на себя гнев всей армии, однако сообщений о поимке по-прежнему не было. Наступил вторник, и на меня вновь напала харбинская скука. Я сидел в углу поискового штаба, где не изменилось ничего, кроме названия. Надпись на листе бумаге гласила: «Резервная комната военной администрации ***». Глазея в желтые окна — такова особенность Северной Маньчжурии — я не мог сдержать зевоту, что рвалась из глубин моей души. Лишь какое-то время спустя я вспомнил, что нахожусь в комнате не один.

Поначалу я восхищался воспитанностью жандармов. Они, как актеры на сцене, выстроились в ряд и с достоинством приняли картинные позы. Никто из них не выкурил ни единой сигареты. Иногда они вдруг выходили из оцепенения и, вероятно, желая как-то развлечься, отправляли меня в штаб, чтобы узнать, не было ли звонка или телеграммы. Временами они разворачивали карту и сосредотачивались на железнодорожном расписании, которое кто-то принес. Я-то думал, что поезда здесь ходят как придется...

Жандармы пользовались уважением благодаря тому, что доблестно гнались за преступниками, ловили и обезвреживали их. Однако это все, на что они были способны. Жандармы не умели вести расследование и строить логические умозаключения, то есть детективами они оказались никудышными. Хватать и казнить при малейшем подозрении — таков был их метод, но в данном случае этот навык, увы, не пригодился. Впрочем, не хочу их ругать. Во время войны порядок зиждился исключительно на страхе перед черными петлицами — тут уж не до галантности, свойственной японским полицейским.

Сохраняя достоинство, жандармы ждали удобного случая. Преступники наверняка воспользовались железной дорогой, а значит, следовало выставить посты на узловых станциях и проявить некоторое терпение. Многие регионы страны были отнюдь не безопасны для жизни, да и сообщение с ними отсутствовало, что весьма облегчало задачу.

Я представил чинных жандармов-формалистов, притаившихся в засаде на станции, и с трудом сдержал зевок. Но, когда часы на башне дома Каботкина пробили одиннадцать, я не выдержал и широко разинул рот. Я поспешил прикрыться руками и даже слегка наклонился, однако поручик понял, что происходит, и открыто зевнул мне в ответ. «Вирус» мгновенно распространился по комнате, и все члены комиссии — от старших по званию до мелких сошек — принялись поочередно открывать рты. Наконец эстафета зевков завершилась, но ни кто, как ни странно, не засмеялся, и в помещении вновь воцарилась гробовая тишина.