Из дома Мартин вышел последним, предварительно раскрыв в доме все окна и двери, чтобы их не разбило воздушной волной.
Пишти во дворе дожидался отца. Они вместе побежали в подвал соседа Абеля, оглушенные взрывами ручных гранат и шумом стрельбы.
Мартину казалось, что он, как раньше, лежит в окопе, где-то на заснеженном поле Галиции, где жизнь висела на волоске и где после очередного взрыва веселый друг-сосед в мгновение превращался в кровавый кусок мяса.
Мартину вдруг стало страшно от сознания того, что сейчас и с ним может случиться такое.
В последние дни война подошла к ним совсем близко, и жители уже как-то привыкли к опасности. Женщины как ни в чем не бывало ходили в очереди, мало обращая внимания на стрельбу. Потом на несколько дней наступила полная тишина. Все вдруг стали верить, что мир не за горами. Многие полагали, что фронт перекатился через них, а за линией фронта нет тебе уже ни артиллерийской канонады, ни воздушных тревог… Один лишь покой да тихая мирная жизнь…
— Черт бы все это побрал! Этак и околеть недолго!.. — ругался старый Мартин.
— Как стреляют! — выговорил на бегу Пишти.
Дядюшка Мартин сначала было рассердился на сына, но через мгновение все зло прошло.
— Стреляют!.. — согласился он.
В подвале было тихо и спокойно. Прошло каких-нибудь четверть часа — и снаружи все стихло. Мужчины вылезли во двор и стали прислушиваться к далеким редким выстрелам, которые, казалось, доносились откуда-то с неба, из-за туч.
Перед самым домом Абеля хромой дядюшка Кокаш объяснял окружившим его людям:
— Проехало четыре танка. Я видел их собственными глазами. Один из них был подбит у меня на глазах. Я как раз вылез из подвала. Сил уже моих не было сидеть там. Пошел я за кукурузой, есть у меня еще несколько курочек…
— Заберут русские твоих курочек, — перебила старика толстая, как тумба, тетушка Юнг.
— Ничего они не заберут, — сказал Мартин. — Нужны им куры господина Кокаша… Какая ерунда!
— Я своих всех давно порезала да съела.
— Жирные, наверное, были куры, — пробормотал Мартин.
— Если русские придут, я сам порубаю своих курей и отдам им! — не унимался Кокаш. — Пусть только приходят, я им такое жаркое сготовлю! Мне для них ничего не жалко…
— А они тебя отблагодарят за это… Возьмут и уведут в Сибирь… — шипела тетушка Юнг.
— Это с моей-то деревянной ногой! — Дядюшка Кокаш усмехнулся.
— А им все равно, безногий ты или нет. Женщин они всех изнасилуют… Я слышала, говорили, что насилуют целой ротой…
— Тогда чего же ты, кума, до сих пор туда не побежала? — спросил Мартин болтливую соседку. Его уже начала раздражать эта глупая толстая женщина. — Может, и тебя пропустят через такую роту… Им только тебя и не хватает…
— А вы слышали, что произошло в конце улицы? — перебил Мартина Ижак. — Говорю вам, там один танк подбили, а четыре остальных повернули и уехали. Потом из разбитого танка вылез солдат. Бедняжка, наверное, один в живых остался…
— Ну и что с ним стало?
— Что стало?.. Лежит возле танка да стонет…
— Ну а ты?.. — не выдержал Мартин. — Может, он еще живой…
— А что я один мог сделать?.. Смел ли я?.. Кто на такое отважится… Вражеский солдат все-таки… не свой.
— Черт бы вас побрал! Дали бы бедняге воды или еще чего-нибудь! — нервно выкрикнул Мартин. — Так чего же мы тут стоим как истуканы? Пошли, люди!..
Советский солдат был молод. Он лежал лицом вниз. Дядюшка Мартин осторожно перевернул его на спину: гимнастерка в крови, лицо выпачкано грязью и копотью. Солдат был без сознания. Люди недоуменно переглядывались, не зная, что делать.
— Ну что вы уставились, черти! Солдат как солдат! Несите быстрее воды! — закричал Мартин.
— Кокаш уже несет, — проговорил Ижак.