Неизведанный Рим. Легенды и секретные места Вечного города: читать начало книги онлайн

Ремесло мраморщика появилось в XVI веке, когда мастера организовали свою профессиональную картель. В те времена студия («боттега»), где создавали статуи, нуждалась в нескольких специалистах – как шестеренках, без которых не завертится сложный механизм. Скульптор (звезда мраморного Олимпа) прикасался к мраморной глыбе только после того, как ее подготовил каменотес, отколов лишний объем. Умелый специалист в этом деле значительно облегчал работу скульптору. Тут важны были точность и знание материала – кто-то назовет это «профессиональным чутьем». Осязать природное творение, нащупывая пальцами фактуру, просвечивая мрамор, проверяя на пустоты. Не там ударишь, и у мастера не останется материала для руки или ноги статуи. Но и после того, как скульптор создавал фигуру, работа не заканчивалась. Наступала очередь полировщика. Протереть шкуркой поверхность мрамора вовсе не так просто, как кажется. Шлифовать камень – это даже более кропотливая задача, чем выбивать молотком фигуру. Необходимо чувствовать тонкую грань – с одной стороны, оставляя все авторские следы, с другой – доводя поверхность до совершенства. У именитых скульпторов, таких как Бернини и Канова, были свои секретные рецепты абразивных (полировочных) паст. Благодаря им мраморные богини в бликах от свечей казались живыми девушками с бархатной кожей. Последним, но не менее важным звеном любой боттеги по работе с камнем был мраморщик, такой как Сандро. На итальянском его бы назвали tuttofare – разнорабочий. Его помощь могла пригодиться в разных ситуациях: по напольной плитке пошла трещина, у статуи отвалился палец – звали мраморщика. Работы всегда хватало, ведь в Италии мрамор был повсюду: в ванных и на каминах, на ступеньках лестниц и на полах в гостиных. Век боттеги закончился, и с ним исчезли многие ремесла. Но услуги мраморщика все еще пользуются спросом: мелкий ремонт, изготовление сувениров из мрамора.

Собираясь на встречу с Сандро, я настраивалась на разговор о камне: деталях обработки, сложностях профессии.

Однако вместо этого Сандро целый час с вдохновением рассказывал мне о римской кухне и своем увлечении готовкой. Так неожиданно истории о карбонаре, бычьем хвосте и нелюбви к ресторанам открыли намного больше – истину о том, что значит быть настоящим римлянином. Листочек с моими вопросами так и остался в кармане.

Мастерская его отца Энрико Фьорентини открылась на виа Маргутта в 1969 году. Даже если он и мечтал передать свое дело по наследству, настаивать не стал. Сандро закончил архитектурный факультет в 1983 году. В те времена высшее образование могли позволить себе не все, потому любого выпускника называли почтительным словом «дотторе», как будто он уже кандидат наук. Чтобы вы понимали, диплом вуза переносил ремесленника на ступень выше, к инженерам и архитекторам. Тем не менее пробиться в этих конкурентных сферах было непросто. Кому хочется годами терпеть бесплатные стажировки и работать без зарплаты за обещание быть принятым в штат (или нет)? Перед Сандро встал выбор: пойти в архитекторы (и умереть с голоду, как шутит он сам) или помогать отцу в лавке. Синица в руках защебетала громче.

«Папа любил в перерывах между заказами нацарапать что-то на камне – забавное выражение, афоризм. Однажды местная синьора спросила его: «Может, тебе стоит их продавать?» Он ответил: «Я вырезаю надписи для развлечения». Но потом поразмыслил и рискнул попробовать. И пошло-поехало. Так и работаем». Собирается ли сам Сандро передать ремесло детям? Мраморщик улыбается и после долгой паузы отвечает: «Умру я – умрет лавка». Видно, что это понимание давно улеглось и больше не царапает душу каждый раз. «У меня две дочери, они выбрали другие профессии. Да и не женское это дело: чтобы быть скульптором, нужны сильные руки».

Иногда прохожие с любопытством притормаживают у витрины, рассматривая таблички. Когда Сандро бросает на них ленивый взгляд, они как будто чувствуют себя уличенными в подглядывании за чужой жизнью. Некоторые отходят, а те, что посмелее, смущаются, но заглядывают в мастерскую. Сандро привык к зевакам и не обращает на них внимания. Не прерывая монолога и почти не глядя на входящих, он лишь взмахивает рукой в ответ на приветствие. Он не собирается выгодно продавать свой товар, расхваливая содержимое витрин. «Виа Маргутта – маленькая деревня внутри большого города, где все друг друга знают», – поясняет Сандро.

«Художники были как дружная семья. Жаль, что многие стали легендами уже после смерти. Во времена моей молодости стоило одному из них выставить на продажу картину, все собирались в какой-нибудь галерее за большим столом. Ели, пили, обсуждали холст. Галеристы приценивались. Никогда не верь галеристам, такие прохвосты!» – с улыбкой вспоминает Сандро.

Двери мастерской Сандро всегда распахнуты. Иногда из глубины дальней каморки, за баррикадами книг и каменных заготовок, слышно ритмичное постукивание молоточком по резцу. Это мастер что-то выбивает на мраморе. В другие моменты дня он сидит у порога, покуривает, вечно болтает с кем-то, заводя разговоры как со старыми друзьями, так и со случайными прохожими.

Его отец Энрико, сотворивший многие таблички для фасадов Маргутты, любил работать с камнем молча. Сандро же досталась работа по «связям с общественностью». У него отлично получалось просиживать целыми днями у входа и вести беседы с клиентами. Когда отца не стало, Сандро долго не заходил в мастерскую – не понимал, как теперь быть без него. Но однажды взял его инструменты, и руки сами воспроизвели то, что глаза до этого лишь запоминали. Из-под его резца стали выходить новые цитаты на камне.

«Вот уже пятьдесят лет у нас в час дня обеденный перерыв», – довольно улыбается в пышные седые усы мраморщик, задавая тон дальнейшей беседе. История мастерской его занимает явно меньше – Сандро ее рассказывал сотни раз в разных интервью. Но обсудить еду (кто что ел на обед и как это приготовил) – интригующая тема для настоящего римлянина. «При жизни отец командовал и на кухне. Когда он ушел лет 12 назад, я год никого не собирал. А потом мне сказали: почему бы тебе не продолжить традицию? Что мне было делать? И мы снова начали устраивать обеды в лавке. Говорят, я хорошо готовлю. Но мне не нравится называть себя поваром. Я то за одно берусь, то за другое. Готовлю, что взбредет в голову. За этим столом обедало пол-Рима. Князья, бароны и проходимцы» (смеется). Здесь все равны: важные персоны, официанты окрестных ресторанов, простой люд и случайный прохожий. Низкий каменный столик, служащий мастеру и обеденным, и письменным столом, тоже сам по себе персонаж. Я провожу по нему пальцами и ахаю – это же пурпурный порфир!

Древнейшая египетская порода буро-багряного цвета. Его месторождения, позже завоеванные и опустошенные римлянами, принадлежали самой Клеопатре. Из-за особой редкости и ценности пурпурный порфир использовали для изготовления статуй и интерьеров дворцов лишь императоров и их наследников. В Византии детей правящего императора даже называли «багрянородными». Таким порфиром был отделан главный зал Константинопольского дворца, где они появлялись на свет.

«Откуда он у вас? С Римского форума?» – шучу я. Подобные плиты можно найти сегодня разве что в археологическом музее.

«Это первое, что появилось в мастерской в день открытия. Из частной коллекции профессора Ньоли, знатока мрамора. Таких больше не сыщешь. Они дружили с моим отцом, который умел обрабатывать камень как никто другой», – рассказывает Сандро.

Но общались они исключительно на «вы», даже спустя 40 лет. Какие времена и нравы! В то время, когда все покупали «Мерседесы» и прочий дорогой хлам, отец Сандро покупал камень. Сын удивлялся: «Зачем он тебе?» – а отец отвечал: «Положу в саду и буду поливать вместе с цветами. Если намочить поверхность мрамора или порфира, проступит его насыщенный природный оттенок».

Порфир – сложнейший в полировке материал, очень твердый. Та глыба, на которой Сандро расставляет тарелки, три дня шлифовалась его отцом полвека назад, и поверхность до сих пор сверкает.

«Когда-то на нем ели императоры, а теперь мы», – смеется мраморщик.

Но есть и другие обеденные традиции. Однажды в мастерскую заглянула невиданной красоты модель из Казахстана по имени Алена. Девушка только что приехала в Италию и, по словам Сандро, не умела готовить и не разбиралась в местной кухне (вероятно, мастер так думает про любого незнакомого иностранца). Алена стала заглядывать к нему в гости, и они подружились. Позже она вышла замуж за друга Сандро, у них появились дети, и теперь семья живет неподалеку. Каждый день Алена появляется точно в обеденное время.

«Если нет Алены, я не готовлю, так и знайте», – твердо заявляет Сандро. Над камином даже появилась мраморная табличка – «No Alona, no food». Без Алены трапезы не будет. Она научилась готовить блюда римской кухни и даже критикует его каждый раз! Сандро театрально ворчит, что порции он готовит внушительные, а она при этом остается «худой, как жердь».

Я вздыхаю. Есть и не толстеть – воистину божий дар.

Пока мы разговаривали, Алена и правда возникла на пороге – высокая тонкая фигурка с большими глазами и темными волосами, собранными в высокий хвост. Гремя пустыми подносами, оставшимися после обеда, она пробежала в подсобку, потом поспешно попрощалась и исчезла на улице.

Муж и сын модели присоединяются к обеду по субботам, когда нет работы у одного и школы у другого.

На мраморном дверном косяке линейка засечек с именем «Андреа» – это сын Алены. Малышу во дворике была отведена персональная скамейка с мраморной табличкой (как же иначе) «это место Андреа». У входной двери – ежегодный прогресс роста. Сейчас это уже высокий подросток, но Сандро смеется, что оставил место с запасом для будущих отметок.

Персональные истории жителей Маргутты вплетаются в быт лавки, как будто это не магазин, а клуб старых друзей. Их будни текут в привычном ритме, пока за углом бурлит совсем другой Рим – парадный, туристический, с витринами бутиков и шумной толпой прохожих. Оказавшись в лавке мраморщика, чувствуешь себя немного «третьим лишним», как будто вторгся в чужой дом без спроса. Но это даже приятно. Здесь хочется задержаться подольше, как в уютной гостиной, послушать семейные истории, рассказанные хозяином.

По мере того, как мы разговариваем (вернее, говорит только Сандро, я за час вставила не более двух фраз), речь мраморщика все больше скатывается в романеско, римский диалект. Интонации плавные и тягучие, как густой вяжущий на вкус мед, звуки шипящие и расслабленные.

У римлян врожденный талант dolce far niente (сладкое ничегонеделание). Современный житель итальянской столицы так же далек по крови от античных предков, как Луна от Земли. Но имперский менталитет навсегда встроен генетически в любого, кто родился в Риме. Romano de Roma (римлянин из Рима) – это звучит гордо, хоть и масло масляное.

Сандро говорит: «Настоящий римлянин – шумный и доставучий. Он много болтает, поддевает и неловко шутит. Но если он что-то делает, то от всего сердца. Romano è de core!»

На кухне маэстро руководствуется тем же принципом. Лучшее блюдо то, где есть щепотка любви.

«Готовить нужно, как наши бабушки», – утверждает он. «Местная кухня держится всего лишь на десятке простых рецептов. Но без души их не приготовить».

После посещения лавки Сандро у меня еще долго сохранялось приятное послевкусие.

Обрывки историй местных жителей под ритмичное постукивание молотка, запах мраморной пыли, доморощенная философия с налетом ностальгии.