— Ты ранена? — спрашивает женщина и сама отвечает на свой вопрос, ведь и так все прекрасно видно: — Ну конечно ранена! Вон, вся в крови. — И показывает на мои ступни и колени. — Здесь и здесь… Сколько тебе лет? — Я не отвечаю, и тогда женщина начинает гадать: — Одиннадцать? Двенадцать? Четырнадцать?
Я киваю, потому что сама не представляю, сколько мне — может, четырнадцать.
И стоять, и шагать очень больно, потому что ступни все разодраны, ноги устали, живот ноет.
Женщина не сводит с меня глаз. У нее золотые, прямо как солнце, волосы. Она улыбается мне, хотя видно, что улыбка не настоящая, веселая, а тревожная. Женщина не знает, что и думать обо мне, разглядывает теперь не мое лицо, а руки, ладони, коленки, ступни.
— Ты потерялась, милая? — спрашивает она, снова глядя мне в глаза. Мне нравится ее голос — ласковый, добрый. Я ничего не говорю, и тогда она задает другой вопрос: — Ты живешь где-то неподалеку?
Я пожимаю плечами и открываю рот, чтобы ответить, но слова выдавить получается с трудом, приходится несколько раз начинать по новой.
— Не знаю, мэм, — произношу я наконец, ведь действительно не представляю, где я живу. Знаю только, что дом голубого цвета, но найти его в жизни бы не смогла.
— Милая, не нужно звать меня «мэм», — говорит женщина. — Зови меня просто Энни.
Так, конечно же, нельзя, ведь если не говорить «мэм», то либо побьют, либо будут морить голодом.
— Ты, похоже, и правда потерялась… Что с тобой случилось? — спрашивает женщина про шрамы у меня на руках.
Я просто стою и молча гляжу на нее, а в глазах уже собираются слезы.
— Давай я позвоню твоим родителям. Ты номер знаешь?
Я снова трясу головой. Я вообще ничего не знаю.
В глазах женщины беспокойство. Она все оглядывает меня сверху донизу, и мне от этого неловко, поэтому я опускаю взгляд на собственные руки. В ладошках застряли мелкие камушки, и я принимаюсь выковыривать их грязными ногтями, только бы не глядеть в глаза этой хорошей женщине.
— Как тебя зовут, милая? — спрашивает она. После моего молчания вздыхает и говорит: — Что ж, если не хочешь, можешь не говорить.
Мне жутко страшно. Зачем это ей мое имя? Правда, я все равно не знаю, что делать, да и женщина вроде бы добрая. Не похожа она на тех тетенек, которые хватают чужих детей и держат их в подвале.
— Дилайла, — говорю я дрожащим голосом.
Тут я вижу, как женщина сглатывает. Девочка тянет ее за руку и без конца выпытывает:
— Этя кто, мама? Этя кто?
Но женщина ей не отвечает.
— Дилайла?.. А фамилия?
Теперь она уже глядит мне не на руки или на ноги, а прямо в лицо. Глаза у нее сделались еще шире, а сама она вдруг побелела. Песик тявкает, требуя внимания, но женщина не реагирует.
— Дилайла Дики, — отвечаю я.
На это женщина ничего не говорит, а только, поднеся ко рту руку, ахает.
Часть II
Кейт
Одиннадцать лет назад Май
Кто-то стучится в дверь. Очень громко, настойчиво. На часах девять вечера, и за окном темно, луна и звезды скрыты грозовыми тучами. Улица становится видна, лишь когда, внезапно озаряя все вокруг, сверкает молния.
Рабочий день сегодня затянулся, домой я пришла совсем недавно. Откупорив бутылку вина, стою на кухне, жду, когда согреются в микроволновке остатки ужина — фаршированные макароны-ракушки, которые Беа приготовила несколько часов назад, — и тут этот неожиданный стук. Я поднимаю глаза от бокала в сторону двери, и у меня вмиг стынет кровь в жилах.
На ночь глядя, в грозу, просто так не приходят.