— Вам просили передать, — донеслось с заднего сиденья джипа, и презрительно выброшенные из окна ключи от «мерседеса» звякнули об асфальт.
— Что это? — слабо простонал Агаев, когда подняли капот и вместо двигателя он увидел нечто дыряво — бесформенное, похожее на комок смятой папиросной бумаги. — Это как?
— Это жопа, — угрюмо констатировал Ворохопкин. — Радоваться надо, если этим все и обойдется. Но ощущение у меня отвратное — готовься, Брага, к трудным временам. Без крупных жертв нам с тобой из этого не вылезти. Я имею в виду человеческие жертвоприношения.
Агаев тяжело задумался.
— Жаль деда, — подвел он итог своим размышлениям. — Но мы ж его потом вытащим, да, Леня? Сейчас главное — самим не сгореть.
— Да, — согласился Ворохопкин. — Это сейчас главное. А потом мы его вытащим.
***
— Значит, Ворохопкин у вас в аспирантуре обучался? Так я вас понял?
— Совершенно правильно, гражданин… э — э… госпо… товарищ следователь. Вполне многообещающий был аспирант. Я, знаете ли…
Следователь деликатно зевает, прикрываясь ладонью, поворачивается к окну и задумчиво изучает сыплющуюся с неба снежную крупу. Ему скучно, немного противно и хочется побыстрее закончить со всей этой бодягой и свалить домой.
— Ну ладно, — задумчиво тянет он, передвигая по столу бумаги. — Значит так мы с вами решим… вы мне напишете…
Дверь в кабинет распахивается. Молодой мужчина в джинсах и кожанке делает следователю приглашающий знак. Следователь недовольно морщится, потом встает, расслабленным жестом удерживает Давида Израилевича на стуле и выходит в коридор, прикрыв за собой дверь.
Через четверть часа возвращается с тощей папкой в руке, озабоченно нахмуренным лбом и агрессивно выпяченной челюстью. Во всей его фигуре неожиданно обнаруживается готовность к броску и рывку.
— Что вы можете пояснить, гражданин Лерман, касательно так называемого изобретения американца Луи Энрихта? Что конкретно вам известно об этой работе?
— Погодите… да, в общем, мало что. Он, если я правильно припоминаю, предложил… это еще перед Первой мировой было, он предложил способ изготовления автомобильного топлива из воды. Вот и все, пожалуй. Да! Вроде бы у него были переговоры с Генри Фордом, потом с Максимом, чуть ли не с фон Папеном, но я не знаю, чем все закончилось.
— Не знаете?
— Да, не знаю.
— Предъявляю вам для ознакомления перевод статьи из иностранной газеты, где говорится, что Луи Энрихт находился под судом за мошенничество. Был приговорен к семи годам лишения свободы. Что вы можете пояснить по этому поводу?
— Позволите прочесть?
— Для этого и предъявляю.
Профессор Лерман долго и внимательно читает, потом недоуменно смотрит на следователя.
— Ну, я прочел. Проиграл на скачках две тысячи чужих денег. И что?
— Вы намерены утверждать, что вам об этом ничего не известно?
— Нет… я что‑то слышал вроде… а в чем, собственно, вопрос?
— Формулирую вопрос. С какой целью вы навязали Ворохопкину и Агаеву так называемое изобретение Энрихта, когда вам было заведомо известно, что никакого изобретения не существует? Вам понятен вопрос?
— Так я ничего не навязывал! Меня господин Агаев спросил, можно ли из водопроводной воды сделать топливо, и я сказал, что можно.
— Тем самым вы сознательно ввели Агаева и Ворохопкина в заблуждение, не так ли? Имея в виду использовать в личных целях предоставленные вам взамен возможности для проведения якобы научных исследований?
Профессор Лерман шумно негодует.
— Ничего я в личных целях не использовал! И никого не обманывал! И не вводил! Меня спросили… Агаев спросил, можно или нет, я сказал, что можно. Он попросил меня приготовить… ну… я сделал. Все!
— То есть вы продолжаете утверждать, что это возможно?