— Где же фляжка? — спросил он. — Солнце зажарило меня до костей.
— Вам придется поджариться еще больше, — мрачно сказал Дюбоск. — Команда переводится на рационы.
Фенэйру вытаращил на него глаза и из под тени опущенной плетенки выглянуло багровое лицо Попугая.
— Что вы там поете? Где вода?
— У меня, — сказал Дюбоск.
Действительно, они увидели, что он держит фляжку между ног вместе с их единственным пакетом пищи, завернутыми в кожуру кокосового ореха.
— Я хочу пить, — потребовал Попугай.
— Подумайте немного. Мы должны беречь наши припасы, как благоразумные люди. Неизвестно сколько времени нам придется здесь плавать…
Между ними наступило тяжелое молчание, среди которого слышался только скрип плетеного тростника, когда плот поднимался на волне. Как ни медленно было их движение, их непрерывно подталкивало вперед и вперед, и последние утесы Новой Каледонии на западе казались уже не пятном, а неясной линией. И все еще они не видели ни одного движущегося предмета на могучей округлой груди океана, сиявшей в своей кирасе из бронзовых пластинок под бронзовым солнцем.
— Так-то вы теперь говорите? — начал задыхаясь Попугай. — Вы не знаете сколько времени? Но вы были достаточно уверены, когда мы отправлялись.
— Я и теперь еще уверен, — возразил Дюбоск. — Судно придет. Не оно не может стоять на одном место из-за нас. Мы должны ждать. Она должно крейсировать, пока не заметит нас. Мы должны ждать.
— Прекрасно, мы должны ждать. А что же пока? Жариться здесь, но этой проклятой жаре, с высунутыми языками, а вы будете оделять нас капля по капле — эге?
— Может быть.
— Ну, нет, — душитель сжал кулаки. — Клянусь богом, нет такого человека, который стал бы кормить меня с ложки.
Послышалось хихиканье Фенэйру, как это было уже не один раз. Дюбоск пожал плечами.
— Ты смеешься, — крикнул оборачиваясь взбешенный Попугай.
— Ну, а что ты скажешь об этом мошеннике капитане, который оставляет нас в море без провианта? Что? Он обо всем думает, не правда-ли? Он думает обо всем. Проклятый шут — пусть я еще раз услышу твой смех.
Повидимому Фенэйру не был расположен к этому.
— И теперь он просит нас быть рассудительными, — закончил Попугай. — К чорту в ад с этими разговорами! Да и вас с вашими папиросами. Тьфу — комендант!
— Это правда, — пробормотал нахмурясь Фенэйру. — Скверно для капитана беглых каторжников.
Но доктор встретил мятеж со своей тонкой улыбкой.
— Все это ничего не меняет. Чтобы не умереть очень скоро, мы должны беречь нашу воду.
— По чьей вине?
— Моей, — соглашался доктор. — Я признаю это. Но что-же из того? Мы не можем вернуться назад. Мы здесь и должны оставаться. Мы можем только сделать все, что от нас зависит, с тем, что у нас есть.
— Я хочу пить, — повторил Попугай, горло которого горело с тех пор, как ему отказали дать воды.
— Вы, конечно, можете потребовать свою долю. Но заметьте одно: когда она выйдет, не расчитывайте поживиться от нас — Фенэйру и меня.
— Такая свинья и на это способна, — воскликнул Фенэйру, к которому относился этот намек. — Я его знаю. Смотри, старина, доктор прав. Что хорошо для одного, хорошо и для всех.
— Я хочу пить.
Дюбоск вытащил деревянную затычку фляжки.
— Отлично, — сказал он спокойно.