Людовик пошел отдыхать, за эти несколько недель сплошной нервотрепки он несколько осунулся, вокруг глаз появились темные круги, показывающие, скольких сил стоили ему недавние «приключения». Он вошел в свою палатку, наскоро разделся и, повалившись на походный тюфяк, укрытый шкурами, сразу же заснул крепким сном. Слуги расположились вокруг палатки принца, организовав подобие караула. Принц не услышал, как рано утром основная часть его отряда снялась и отправилась в сторону Парижа.
Людовик проснулся только к обеду, расстроенный тем, что его не разбудили для прощания с арбалетчиками и командирами, а также для обязательной утренней службы в походной часовне принца. Но ругался он более для вида, нежели серьезно. Людовик был признателен окружающим, позволившим ему насладиться длинным и спокойным сном.
– Рыжий! Тащи воду для умывания! Мы с тобой умоемся, пока слуги быстро накрывают на стол! Я ужасно голоден сегодня!! – Крикнул Людовик своим слугам, улыбающийся и выспавшийся. – Да, и не забудьте, олухи, пригласить к столу мессира Мишеля и всех рыцарей!
Слуги проворно накрывали столы, подали большой серебряный кувшин с теплой водой и несколько холщовых полотенец для обтирания. После умывания, принца и Годфруа переодели в свежее белье и доложили о готовности обеда.
– Ну вот! Если на вас орать, успеваете все! – Улыбнулся принц.
Он подозвал к себе Годфруа и спросил его:
– Тяжко тебе, де Леви, переживаешь смерть славного Гуго?
– Да, Ваше высочество… – грустно ответил Годфруа.
– Слыхивал я, краем уха, болтовню моей кухонной челяди… Они что-то говорили насчет твоей обиды на поступок Гуго? Поясни-ка… – сказал Людовик.
– Право… какая-то глупость… – замялся Годфруа.
– Глупость, не глупость… рассказывай!
– Что рассказывать? В общем… – снова тянул с ответом Годфруа.
– Да ты что, онемел! Отвечай, как есть. – Нервы у принца начинали не выдерживать нудного блеяния его рыцаря.
– Не обижайтесь, Ваше высочество! Только я действительно сержусь на покойного Гуго за то… что он погиб вместо меня, и он закрыл Вас, а не я! Вот!!! – Выговорил одним махом Годфруа.
– Боже мой! Какой же ты еще дурак!!! – Ответил ему принц. – Спасибо, что, хотя бы верный и преданный дурак. Выбрось из головы эти греховные мысли о Гуго. Лучше молись за упокой его души, ибо своим поступком он показал пример верности своему хозяину и господину. Его совесть чиста, это мне потом предстоит отвечать за его погубленную жизнь на Страшном Суде. А теперь, давай завтракать…
Годфруа поклонился и умолк. Он даже не мог себе представить, что принц так расстроится его мыслям.
Глядя на де Леви, Людовик задумался:
«Что же такого во мне особенного и странного, что мне так везет, пока, на хороших и верных слуг и рыцарей? Вот и этот малыш готов, без раздумий, отдать за меня свою жизнь… Удивительно…»
Послышался разговор подходивших рыцарей. Принц встал и произнес:
– Прошу Вас не стесняться и приглашаю моих рыцарей разделить со мной походный стол.
– Спасибо, наш благородный сеньор! – Ответили рыцари.
Маленький отряд принца расселся за накрытым столом и с упоением принялся за обед, обильно орошая себя вином под шутки и прибаутки собравшихся за столом рыцарей. Людовик снова веселился от души, добрый отдых пошел ему на пользу.
После обеда принц задержал Мишеля де Нанси для разговора:
– Сеньор де Нанси. У нас с Вами осталось двадцать рыцарей. Для Вас и этих достойных дворян я решил устроить небольшой отдых и развлечь всех на предстоящем турнире в Бурже. Думаю, что отдых такого плана придется по душе нашим воинам.
– Это большая честь для меня и всех рыцарей участвовать в турнире под Вашим вымпелом и в Ваших цветах, мой господин. – Учтиво ответил де Нанси.
– Э нет! Выступать мы станем не в королевских цветах, а в цветах мессира виконта!
– Но для чего, Ваше высочество? Мои рыцари, как на подбор, подготовленные воины, проведшие уже две компании под Вашим стягом! Возле Манта-на-Сене и в Понтье, нам стыдиться за них не придется… – ответил де Нанси.
– Этого требует не неуверенность в силах наших рыцарей, а политические причины…
– Прошу прощения у Вашего высочества за то, что невольно…– замялся де Нанси.
– Ничего страшного, мой добрый друг. Я могу Вас так называть, Мишель?