Принц крепился, как мог и молчал (ему казалось, что настоящий наследник престола и должен себя так вести), сдерживаясь от того, чтобы не проронить ни единого стона, когда врачи осторожно, как могли, осматривали его, переворачивая с одного бока на другой. Закончив осмотр спины и проверив чувствительность ног на легкие и сильные уколы, лекари осмотрели язык больного и один из них, бросив взгляд на Сугерия, сокрушенно покачал головой.
– Хребтина повреждена…
Сугерий нахмурился и побледнел, сжал свои сухонькие руки в кулаки, скрежетнул зубами и переспросил:
– Больше ничего?..
Один из лекарей – молодой итальянец вспыхнул от смущения и тихо произнес:
– Мне кажется, я рассмотрел на спине его высочества, как раз в районе поясницы, небольшой укол…
– Что?! – Король, стоявший чуть в стороне с отрешенным до сего момента видом, расширил глаза и гневно крикнул. – Я прикажу повесить всю его охрану!
Сугерий дотронулся до плеча короля и тихим голосом сказал:
– Мессир де Маль сразу же почуял неладное и приказал преследовать нападавших. Одного он даже схватил…
– Писаришку какого-то! – Гневно сверкнул глазами король. Его лицо пошло пятнами, а массивный двойной подбородок затрясся и заходил волнами. – Остальные-то ушли! Улизнули и как сквозь землю провалились!
Сугерий с невозмутимым и непроницаемым видом выслушал долгую гневную тираду Людовика, перевел взгляд на молодого итальянца-лекаря и спросил:
– Что-нибудь еще, мэтр Гонорио?..
Лекарь поклонился, ему было приятно, что сам всемогущий Сугерий обращается к нему с уточнением диагноза раненого принца, выдержал небольшую паузу и ответил:
– Судя по цвету белков глаз, монсеньор, я подозреваю наличие яда какого-то растения…
– Глупости… – зашептались другие лекари. – Никакого яда нет и в помине…
Сугерий и король, не обращая внимания на их гневные шепотки, впились глазами в итальянца, который, откашлявшись для приличия и придав себе важности, прибавил:
– Боюсь, что его королевское высочество не проживет и трех-четырех дней…
Людовик подошел к нему и с высоты своего роста, а он был настоящим великаном, посмотрел на него и сказал:
– Спасти сможешь? Только быстро и честно…
– Нет, сир… – итальянец упал перед ним на колени. – Если бы не укол… – он подумал мгновения и сказал. – Нет, я ничем не смогу помочь…
– Ему будет больно? – Король бросил взгляд, на его глазах были видны огромные слезы, повисшие на ресницах и готовые вот-вот сорваться вниз на щеки, – принц в это время лежал без сознания.
– Нет, сир… – ответил лекарь.
– Сир, – из группы придворных лекарей вышел один, который набрался смелости и решил высказать свою точку зрения. – Принц выздоровеет в течение одной-двух недель. Надо только регулярно отворять ему кровь, дабы грязная и дурная вытекла и оставила его тело, да еще поить настоем боярышника для сердца…
– Кто окажется прав – тот и останется в живых… – глухо произнес Людовик.
В это время дверь комнаты тихо приоткрылась, из-за нее выглянул рыцарь дворцовой стражи, который о чем-то оживленно стал жестикулировать Сугерию.
Аббат виновато кашлянул, поклонился королю и произнес:
– Сир, мне надо срочно отлучиться…
– Ступай… – Людовик обессилено плюхнулся в огромное дубовое кресло, стоявшее подле кровати принца. – Я побуду с ним…
Вид палача напомнил Арнульфу Фландрию. Только на этот раз ему повезло куда меньше, чем тогда. Палач был старый, ни о какой меркантильности и не помышлял, а лишь четко и грамотно исполнял своё суровое ремесло. Вот и сейчас он, стоя спиной к связанному и раздетому до пояса Арнульфу, раскладывал свой незамысловатый инструмент и напевал под нос (весьма грубо и не в ритм) мотив какой-то народной песенки. Палач дожидался лишь прихода Сугерия, без которого он решил не начинать допрос с пристрастием, к тому же сам пленник слезно умолял его об этом, настаивая на прибытии самого, как он бубнил «могущественного монсеньора аббата Сен-Дени».
А страх – животный, липкий, всепоглощающий и всепожирающий уже расползался по его дрожащему телу, проникал в самые дальние его уголки, заставляя сжиматься в холодном ужасе каждую клеточку его организма. Арнульф вдруг ощутил себя каким-то мягким и бесформенным, ему показалось, что страх превратил его тело в одну большую дрожащую тестовую массу, которая начала жить совершенно отдельной от его разума жизнью и требовала только одного – отсутствия боли и, как ни странно и смешно, жизни…