Абдалла выпрямился и, улыбнувшись, ответил:
– Аллах велик, мой повелитель…
Филипп вынул изо рта изящный резной нефритовый мундштук, сел на широком и низком диване, застеленном большим пушистым ковром персидской работы, скрестил ноги на арабский манер и жестом пригласил его присесть возле себя. Воин осторожно присел на край дивана. Рыцарь посмотрел в открытое окно, зевнул и, потянувшись, расправил плечи.
– Душно сегодня…
– Да, повелитель… – Абдалла кинул головой.
– Как отец? – Филипп почесал ладонь и пристально посмотрел на юношу.
Абдалле едва минуло восемнадцать лет. Легкий черный пушок редких курчавых волос уже покрыл подбородок и верхнюю губу юного мусульманина, служившего начальником личной охраны Филиппа и прослывшего непревзойденным мастером в стрельбе из лука и пешего боя на Моргенштернах.
– Слава Аллаху, повелитель… – скромно опустив глаза, ответил воин. – Жду ваших приказов, весь превратился в слух, повелитель.
Эта витиеватая мусульманская почти стихотворная манера говорить до сих пор не переставала умилять рыцаря. Мало, чтобы ответить, надо было ответить вежливо, учтиво и почтительно, а без стихов тут никак…
– Хавьера задержите на кордоне… – Филипп почесал подбородок. – Найдете причину. Вас мне учить нет нужды. Англичанина же отпустить, но приставить скрытое наблюдение. Он не может быть один…
– Слушаюсь и повинуюсь, повелитель. – Юноша встал и поклонился. – Мы уже взяли под контроль всех людей, прибывших в город за последние два месяца.
Филипп встал и, подойдя к раскрытому окну, высунулся в него по пояс, вдохнул свежий воздух, улыбнулся и сказал:
– Что-нибудь интересное есть?..
– Есть… – Абдалла улыбнулся с довольным видом. – Трое особенно нас заинтересовали.
– Сам знаешь, что с ними делать…
– Слушаюсь и повинуюсь… – Абдалла низко склонил голову и попятился спиной к дверям.
Филипп повернулся к нему и спросил:
– Бассейн залили свежей водой?..
– Да, повелитель… – мусульманин знал страсть рыцаря к купанию в бассейне, украшенном изразцами, вода в котором почти ежедневно менялась и подогревалась, так как подавалась прямо из огромного колодца.
– Спасибо, мой верный Абдалла, можешь быть свободным… – Филипп расправил складки своего тонкого шелкового халата, всунул ноги в удобные и мягкие шлепанцы с загнутыми носками и направился вслед за Абдаллой к выходу из комнаты…
Хавьера, к несказанной радости и удивлению Арнульфа, задержали на кордоне, откопав у него признаки какой-то заразы или еще чего-то, просто англичанин еще не мог понимать всех тонкостей местного языка. Он с довольным видом и в прекрасном настроении въехал в город через северные ворота и, насвистывая мотив какой-то веселой мелодии, направился к центру города, ведь, по логике вещей, главный собор именно там и должен был находиться.
– Не подскажите бедному пилигриму как добраться до большого собора?.. – он, не слезая с седла, спросил одного горожан из суетившихся под ногами его жеребца.
– Прямо, благородный дон… – горожанин махнул рукой, указывая на улицу. – За поворотом его и увидите…
Арнульф подъехал к собору, спрыгнул с коня, привязал его к большой изгороди и вошел в храм…
Он всю неделю приходил в храм, но своих людей так и не встретил. Арнульф не знал, что за несколько часов до его приезда в город, троица агентов была блокирована в доме и после небольшого, но четко спланированного и решительного штурма была схвачена, допрошена и теперь содержалась в тюремном застенке без всяких надежд на свободу…
Арнульф оставался один на один с проблемой…
ГЛАВА XIII. Один среди шумной толпы.
– А каков он, ваш новый граф?.. – Чужеземец, сидевший за соседним столиком в портовой таверне Таррагона, приветливо улыбнулся и, прихватив со своего стола три глиняные бутылки с красным терпким испанским вином, подсел к группе торговцев, которые отмечали, судя по их довольным и разгоряченных вином лицах, какую-то весьма удачную сделку. – Я нездешний, пилигрим и историк…
– Добро пожаловать в Таррагон, чужестранец! – Самый крепкий и широкий в плечах торговец, считавшийся, видимо, старшим в этой компании, приветствовал его и радушным жестом пригласил к своему столу. – Присаживайтесь…
Через пару часов в голове Арнульфа, и без того набитой самыми разными и, зачастую, противоречивыми сведениями, образовалась такая чудовищная мешанина, что понять, каков в действительности граф Таррагона было просто невозможно. Он был, одновременно, высоким и низким, худым и широкоплечим, черноволосым и рыжим, одноглазым и одноногим, – в общем, столкнись он с ним на улице – никогда бы не узнал.