– Какой мне прок от тебя, если рыцари Гильома, словно заговоренные, крушат в мелкую капусту моих воинов, а ведь они превосходили их числом почти втрое!
– Я опытный арбалетчик, лучник, я командовал отрядами королевских стрелков во время Уэльских походов короля Генриха…
– У меня и так предостаточно командиров. – Тьерри надоедало слушать и разговаривать с ним. Он снова зевнул, встал и пошел к своей палатке, чей изорванный и грязный вид навевал грусть и тоску.
– У нас, тем не менее, еще одно дело не доделано… – с мольбой крикнул англичанин и упал на колени перед Тьерри. – Оставьте меня, Христа ради…
– Я отлучен от церкви и предан анафеме, так что не упоминай без толку имя Творца… – ответил он, но последние слова англичанина врезались ему в память и заинтересовали. – Что же ты еще не доделал?..
– Я не убил одного франка, ваша светлость… – англичанин сложил руки с молящемся жесте. – Меня насадят на кол в Англии, если я не выполню его!..
Тьерри засмеялся и, уставившись каменным взглядом на него, ответил:
– На кол я тебя и здесь могу насадить…
– Умоляю вас, мессир…
Тьерри снова зевнул и, развернувшись, ответил:
– Черт с тобой, оставайся! Выйдешь в первом же бое в передовых рядах. Там, если тебя судьба все еще любит, ты и найдешь его. – Он засмеялся, показно и громко. – Если только он тебя раньше не найдет!..
– Спасибо, ваша светлость… – ответил англичанин.
– Не благодари меня! Мы в западне и сидим возле Алоста, как куры на насесте, дожидаясь хорька в лице графа Гильома, который всех нас завтра или послезавтра передушит…
Тьерри устало добрел до палатки и, не раздеваясь, повалился на походный тюфяк. Сон сразу же схватил его и унес в мир грез на своих легких и невесомых крыльях…
– Ваша светлость! Проснитесь! Армия мессира Гильома уже расставляет костры в лье от нас!.. – оруженосец, чьи перепуганные глаза буквально вылезали из орбит, тряс его за плечо.
– Что?.. – Тьерри вскочил и стал тереть глаза кулаками, все еще не очнувшись от сна. – Что стряслось?..
– Мы окружены, сир… – оруженосец жалобно простонал. – Ваш кузен Гильом обложил нас, словно медведя…
Сон мигом слетел. Тьерри засмеялся и покачал головой. Он встал и, расправив свои плечи, ответил:
– Вот, и, слава Богу. А то мне что-то бегать надоело. Я, все-таки, потомок Карла Великого, а не заяц… – Он выглянул из палатки и, присмотревшись в ночную тьму, разрезаемую мелкими точками далеких костров армии Гильома, спокойно добавил. – Мой кузен – рыцарь до кончиков волос. Он не нападет на нас раньше утра. Так что, – он спокойно и с улыбкой обреченного посмотрел на оруженосца, – всем, кроме охранения, спать и набираться сил. Завтра, клянусь честью предков, они нам понадобятся. Или мы прорвемся сквозь его ряды и проложим себе путь к свободе и победе, или… – он провел ладонью себе по горлу. – Все! Мне надоело, лично, смотреть на твою кислую рожу! Проваливай и не мешай мне отдыхать! Утро вечера мудренее…
Граф Гильом очень торопился. Все последние дни он, словно гончая собака, почуявшая след раненого, но все еще опасного, зверя, несся по пятам Тьерри де Эльзаса, лишая последнего сна и покоя, а его большое, но уже полностью деморализованное, войско отдыха, возможности придти в себя и перевести дух.
– Если мы позволим им перегруппироваться… – отрезал Клитон на одном из собраний командиров, – тогда, сеньоры, все, что мы добились за последние два месяца, полетит коту под хвост! Враг немного успокоится, придет в себя и поймет, что его много, что несколько поражений еще не конец всей войне и тогда, мессиры, нам придется заново метаться по Фландрии и, одновременно с войной против моего кузена де Эльзаса еще и топить бунты в крови! Достаточно! – Гильом буквально просверлил каждого из командиров своим твердым и решительным взглядом. – Надо все решить быстро и желательно в одном сражении!..
Командиры не стали спорить, каждый из них понимал правоту мыслей Клитона, а уж если представить, что им опять придется начинать все заново и отвоевывать у врага пядь за пядью, то могу смело вас уверить – эта мысль вызывала у всех лишь содрогание.
И вот, после нескольких дней настойчивой погони армии, наконец-то, сошлись в своем последнем и решительном споре о том, кому, все-таки, придется носить корону графов Фландрии и Фризии.
Тьерри де Эльзас, толком ничего не смысля в военной стратегии, под постоянными фланговыми наскоками легкой кавалерии мессира де Ипра, сам того не понимая, покорно убегал к топким и бесконечным болотам Фризии, лишая себя и армию последних надежд на спасение…
– Ваша светлость! – К Гильому подскакал один из рыцарей авангарда, посланного Филиппом де Леви с докладом. Он снял шлем и, вытирая большие капли пота со своего лица, доложил. – Армия мессира де Эльзаса стоит лагерем в полу-лье отсюда! Позади них гряда холмов, за которыми начинаются топкие болота Фризии!..
– Передайте мессиру де Леви поклон от меня. – Клитон обрадовано потер руки. – Размещаемся лагерем! – Он повернулся в седле к своим воинам и крикнул, задрав вверх руку. – Останавливаемся! Готовим лагерь, сеньоры! Завтра поутру, сразу же после молитвы, мы поставим точку в нашем слишком уж затянувшемся споре о наследстве!..
Тьерри всю ночь мучили кошмары. Какие-то толпы чудищ гонялись за ним, он видел скорбные лица своих давно умерших родственников, даже, как ему показалось, самого Карла Великого, который, проходя мимо него, как-то недовольно покачал головой и что-то произнес на древнефранкском, уходя в густой туман, окружавший его.
– Уф-ф-ф… – Тьерри поднялся с походного тюфяка и огляделся по сторонам.
Яркое утреннее солнышко своими веселыми лучами игриво озаряло округу, словно и не подозревая о том, что на ней, где-нибудь через час с небольшим разыграется очередная кровавая человеческая драма, как-то мимоходом и незаметно превратившаяся в жуткую гекатомбу с таким количеством принесенных в жертву человеческих жизней, что, солнце, как думалось Тьерри, должно было угаснуть со стыда за тех, кого оно согревает своими живительными лучами.
– К вечеру, наверное, вонять будет… – вслух произнес он, раздумывая над сущностью бренного мира. – Всех погибших вряд ли успеют собрать и закопать. – Он встал, протер лицо мокрой тряпкой, услужливо протянутой ему оруженосцем, потянулся, хрустя суставами, зевнул и, почесывая свою грязную и давно не мытую шею, вышел из палатки.