Петер обнимает жену рукой, чувствует, как она дрожит, а на шею ему падает ее слеза.
Вероника тихо всхлипывает.
— Отвык ты от меня?
Петер смотрит на жену и неожиданно говорит:
— Отвык.
По лицу Вероники тенью пробегает разочарование, горечь, и она снова утыкается лицом в шею мужа.
— Когда придут сюда русские?
Петер пожимает плечами.
— Не знаю... Может, вечером они уже будут здесь... Или утром. Или послезавтра. Но придут наверняка.
Вероника вздыхает, зябко пожимает плечами.
— А если их разобьют?
Петер бросает взгляд на жену.
— Русских? Кто?
— Гитлеровцы.
Петер усмехается.
— Разбить русских? Знала бы ты, как они воюют. И как мы от них драпали! Целый год драпали от них, Вероника...
Вероника пристально смотрит мужу в глаза.
— Они и до Германии дойдут?
— Конечно. До самого Берлина. А как же иначе?
Вероника прижимает ко рту руку, глаза ее округляются.
— Петер! Да ты не коммунист ли?
Муж медленно, удивленно поворачивается к ней.
— Я? — оторопело спрашивает он.
— Ну да. Ты говоришь, как коммунисты.
Петер снисходительно кивает.
— Чтобы так думать и говорить, не обязательно быть коммунистом. А знаешь, сколько это — тысяча километров?.. Тысячу километров мы бежали от русских... А я только с того берега Балатона сумел удрать...
Вероника трясет мужа за плечо.
— Петер! Молчи! За такие разговоры расстреливают! Ты что, не понимаешь?..
Петер ложится на лавку, кладет голову жене на колени и громко смеется. Он весь трясется от смеха, обнажив пожелтевшие от табака зубы.
«Расстреливают? А за что? Тот, кто слышал грохот русской артиллерии и стоны раненых, так не скажет».