Вовка-центровой 5: читать начало книги онлайн

— Чехословакия (Шплинегрув — Млын) 30 января — 6 февраля 1949 года. 8 Зимние студенческие игры. Хоккей, лыжи, фигурное катание. — Вовка ткнул пальцем в английский текст, а потом и в самый верх афиши, где то же самое было написано, но без обозначения видов спорта. — Тут ещё написано, — Фомин снова к английскому тексту вернулся, — что это студенческий чемпионат мира.

Савин сам пальцем по афише поводил, а потом отошёл на шаг, снял очки, совсем запотевшие, и начал их протирать носовым платком. Молчал, чуть отпыхиваясь морозным воздухом, может, в помещение и было теплее, чем на улице, но не сильно. В районе нуля, наверное.

— Аппетит разыгрался? — Сергей Александрович водрузил круглые, смешные немного очки на нос.

— На настоящий Чемпионат Мира в этом году точно не попадём. Аполлонов мне говорил, что мы не подали даже заявки ещё на вступление в федерацию хоккея на льду. Сюда же вполне можно подать заявку и потом преподнести это в газетах, как победу нашей сборной на Чемпионате Мира среди студентов.

— А если чехам продуем? — Ну, правильный вопрос. Сталин настолько в этом вопросе максималист, что любая неудача кончится печально, в том числе и для спортивных начальников. И в отличие от спортивных функционеров будущего эти не столько за себя боятся, хоть и это есть, сейчас люди боятся навредить спорту, с которым связали свою жизнь.

— Сергей Александрович, это студенты, а не ЛТЦ. Мы разбили несколько раз ЛТЦ, что уж со студентами не справимся. А, вообще, вы сейчас меня на интересную мысль навели. Нужно отправить от СССР две команды, одну вот нашу, может, удалив из неё тех, кто не учится, не много таких, и есть, кем заменить, по одному человеку в звене заменить это не критично. А вторую команду набрать из Прибалтийцев, там полно команд и можно собрать одну студенческую сборную Прибалтики. Они выступят хуже нас, тут ни к каким гадалкам ходить не надо. И это хорошо. Руководство нашей страны поймёт разницу. И получит козырь в то же время, вот мол, мы какие, новые наши республики не зажимаются, а вместе со всем Советским народом строят коммунизм, занимаются спортом. Живут в единой братской семье.

— Фомин, ты кто такой? — сзади раздалось.

Вовка обернулся, а за ними стоят боксёр из МГБ и Фоминых.

Вот Фоминых и задал вопрос. А Семён Тихонович с неизвестной фамилией ржёт, в голос причём.

— Нравится?! Да, Владимир Сергеевич, это вам не затюканный выпускник МГИМО в вашем министерстве. Это дворовый парень из Куйбышева с восемью классами образования и двумя прямо интересными значками, он член Союза Писателей и Союза Композиторов. И сейчас ещё и сценарий к фильму написал. И английский лучше вас знает. Но ему всё можно. Его в голову молнию тюкнула. Был обычный поселковый парень, хоть и с хорошими родителями, а стал уникальным человеком, которого Иосиф Виссарионович мне лично поручил охранять. Так, что ты Володя тут про дружбу народов тут Савину втираешь?

Пришлось Вовке, покраснев, как рак, начинать снова.

— Я к хоккею никакого отношения не имею. Но как… А как болельщик двумя руками за, — запнувшись чуть не назвав кто же он такой на самом деле, подвёл черту боксёр. Кто же с МГБ спорить будет.

— Я наведу справки. Узнаю всё про этот… эти студенческие игры. И про хоккейный турнир на них. Ну и про Прибалтику, мне лично эта идея нравится. Сам бы лучше не придумал. Правильная тебя молния ударила Володя.

— Я еле выжил и всё, что знал, забыл, даже, как родителей зовут. — Решил на жалость сыграть Челенков.

— В накладе не остался. Вон, какие речи задвигаешь. Молотову впору. — Фоминых прочитал несколько раз афишу, и хотел было идти, но потом вернулся и попытался отодрать её от стены. Удалось легко, стены явно побелены мелом, и бумага отстала вместе с небольшим количеством этого мела без проблем. Владимир Сергеевич отряхнул прилипшие кусочки мела и клея и, свернув в трубочку афишу, пошёл к выходу.

— Товарищ начальник, а нас кормить будут, — выскочил ему на встречу Бобров.

— Обещали, сейчас схожу, потороплю. И что-то думать надо, если тут ночевать, то простынем же. Топить надо. Всё, из помещения не выходить. Меня ждать! Все слышали! — Фоминых повысил голос, оглядел столпившихся у входа и смолящих папиросы хоккеистов, — Не выходить. Мы в чужой стране и без виз.

Событие третье

Обедом назвать, то, что принесли в эту казарму чехи, назвать можно с такой натяжкой, что тянуть нужно с помощью трактора. К-700. Есть ещё мощней? Был армейский термос на десять литров и там был тёплый, но далеко не горячий, чай и туда бросили не сахар, а сахарин. Народ пил и даже не морщился, привыкли за войну, а Вовка выделенную ему порцию впихивал в себя насильно, противный химический привкус долго ещё потом держался во рту, и требовалось это чем-нибудь перебить. Сжалившись над молодым, боксёр, смотревший с укоризной на его плевание и заедание снегом, поманил в угол, куда баулы скидали, достал початую бутылку коньяка и строго глядя в переносицу буркнул:

— Один глоток. Эх, молодёжь. На фронте сахарин за счастье был.

Фомин глоток сделал. Коньяк был ещё хуже, чем сахарин, он был жёстким и драл горло. Гадость. А ведь Реми Мартин (Remy Martin) на бутылке написано. Или это организм Вовки не привык к спиртному?

Но чай был не единственным разочарованием в меню обеденном. Вторым был хлеб. Дали тонюсенькую скибочку весом грамм в тридцать, почти прозрачную. Хлеб оказался пресным, подсушенным и пах каким-то машинным маслом. Вовка в войну питался, должно быть и худшим, но в памяти Челенкова это не отразилось. К тому же уже 1949 год начался. И Чехословакия почти не пострадала от войны.

Последним разочарованием была каша. Дали перловку, мало, не солёную, переваренную и без малейших признаков хоть подсолнечного или какого другого масла. Просто в деревянной миске с обломанными краями принесли три ложки размазни.

И это весь обед.

После обеда, как раз, запив размазню противным чаем, Вовка и пошёл на улицу, хоть снегом заесть. Нашёл позади казармы незатоптанный участок, лицо растёр и прожевал пару пригоршней. В это время смотрел на северо-восток. За час далёкая чёрная туча на горизонте превратилась в полностью чёрное небо и только на западе ещё виднелась голубая полоска. Резко похолодало и снег уже даже начал падать, крупными снежинками, редко и вертикально. Ветер совершенно унялся.

Вовка, приняв глоток коньяка, и, избавившись от противного привкуса во рту, решил пренебречь приказом Фоминых и обследовать ближайшие подступы к казарме. Автоматчиков с немецкими овчарками поблизости не было, даже какого-нибудь работника аэропорта или таможни там и то не наблюдалось. Никому русские хоккеисты не нужны. Обход казармы по кругу принёс отличную новость. Дрова были. Они ровной поленницей был сложены в торце казармы. Вовка набрал охапку и поспешил назад в помещение. Там на глазах становилось холоднее.

— Артист! Запретили же выходить? — принял от него дрова Бобров. И сразу стал охлопывать себя по карманам, ища спички. Ели и даже пытались играть в бильярд сломанным кием в пальто.

Сразу после обеда все руководители их делегации отбыли в Прагу. Фоминых дозвонился до министерства иностранных дел Чехословакии из аэропорта и те пригласили Савина и его в Прагу для обсуждения участия российских хоккеистов в зимних студенческих играх. С ними и боксёр увязался, хоть не знал ни чешского, ни английского. Старшим остался Чернышёв. Он вакханалию разжигания печи и прекратил.

— Фомин, Третьяков, за дровами. Мужики посмотрите у кого ненужная бумажка есть? Сам чиркнул зажигалкой и растопил буржуйку, что нашлась у дальней стены. Точнее буржующу. Печь была из железа, но не маленькая, а вполне себе, почти как настоящая.

Вовок местные полицейские поймали на третьей ходкой за дровами, запихнули в казарму и закрыли дверь снаружи на ключ. Хорошо, хоть дрова не отобрали. Сами встали рядом, через дверь слышно было, как они переговариваются, но на просьбу открыть и ещё принести дров не отвечали. Словно это их и не касалось. Самое интересное, что даже нашёлся человек отлично владеющий чешским. Фомин почему-то думал, что Зденек Зигмунд переманенный Василием Сталиным из «Спартака» в МВО ВВС прибалт какой-нибудь, латыш, например. А он оказался чехом. Не эмигрант и не пленный вовсе. Родился в Астрахани в чешской семье ещё до революции в 1916 году. Он попытался уговорить полицейских разрешить принести дров, но те даже на родную речь не откликнулись.