ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Арло втискивается на узкое парковочное место в квартале от «Психушки» — единственное свободное, народу в пятницу вечером пропасть. Пытается позвонить Марчу по новому номеру мобильника — подарка Арти, — но опять попадает на голосовую почту. Арло старается не психовать. Хочется начать отношения с той точки, на которой они прервались, сделать вид, что двух лет, которые Марч провел непонятно где, а Арло это позволил, попросту не было. Но это не так-то просто в свете постоянных напоминаний о том, что из Марча друг так себе, да и из него тоже.
Ладно. Тогда он пойдет один. И будет там не единственным одиночкой. Здание, в котором находится «Терпси», построено в 1920 году как модный кинотеатр. В этом качестве оно продержалось до детских лет Арло, а потом пожар в аппаратной уничтожил весь второй этаж. Десять лет здание пустовало, после чего богатенький переселенец из Форт-Уорта, любитель бурлеска, воскресил его, открыв там кабаре.
Начало выходных, и народу совсем не мало — у туалета в вестибюле, где плюется попкорном старенький автомат, выстроилась небольшая очередь. Арло входит в двустворчатую дверь, садится в конце барной стойки, поближе к сцене, заказывает первый за вечер бурбон. Танцовщицы чуть превосходят его ожидания, однако ни одну из них он не узнает. Может, дело в том, что они лет на десять его моложе, а может, это заезжие дарования из Хьюстона.
Лавру он не видел много лет. После университета она, насколько ему известно, в Олимп не вернулась. В его памяти она осталась девочкой, на которую он обратил внимание в старших классах школы. Если бы Арти сказала, что Лавра выступает в каком-то стрип-клубе в Хьюстоне, вряд ли бы сердце подростка, погребенное в глубинах его взрослого сердца, смогло бы сладить с увиденным. Но здесь, в «Терпси», может, он и поведется на эту фантазию. Если побольше и побыстрее выпьет. Он заказывает еще двойную порцию, прогоняет мысль, что ему вообще не стоило сюда заходить, что Марч бы его наверняка отговорил, если бы ответил на звонок. Что Арти вообще не следовало заговаривать о Лавре.
Когда Арло впервые приметил Лавру на школьной парковке, на второй день занятий в выпускном классе, он был совершенно уверен, что видит ее впервые. На деле пятью годами раньше он сидел с ней рядом на трибуне во время матча по софтболу, в котором принимала участие Арти, а за несколько лет до того стоял за ней в очереди в молочном кафе — но ничего не запомнил. На его несчастье, Лавра-то все запомнила, еще как.
Откуда ему было знать, что двумя годами раньше Лавра частенько сидела на кровати у своей двоюродной сестры и выслушивала ее рассказы про Арло, нового парня? А потом, несколько месяцев спустя, когда Арло с сестрой расстались, Лавра невесть сколько часов утешала ее и успокаивала, одновременно собирая целый арсенал сведений по поводу безнравственности Арло, мальчика, с которым ни разу в жизни не разговаривала.
Именно поэтому, когда теперь он раз за разом пытался с Лаврой заговорить, она даже не отвечала. Лицо ее делалось суровым, и она попросту уходила. Арло терял рассудок, шалел от мысли о ее недоступности. Клишированность этой ситуации он ощущает даже сейчас, много лет спустя, сидя в «Терпси»: он из тех мужчин, которые желают только недостижимого. Ничего хорошего в том, чтобы быть избалованным ребенком или, хуже того, мужчиной, сердце у которого изодрано до такой степени, что в целях самозащиты строит против него козни: безопасно он себя чувствует только в одиночестве.
Музыка меняется — теперь скрипки. «Я тебя зачаровала» в исполнении Нины Симон. И вот она появляется на сцене. Лавра. Он успел забыть, как она двигается: шаг с подскоком, как у ребенка. Но сейчас в ней нет ничего ребяческого: облегающее бархатное платье в пол, перчатки почти до рукавов-крылышек. Когда она стягивает первую перчатку, он встает с места и пересаживается на стул у самого подиума, который отходит от сцены, забирает вверх, рассекает места для зрителей на две половины. Отсюда, вблизи, ему видно, что она теперь похожа не столько на Лавру, сколько на женщину, обладающую сходством с девушкой, которую он когда-то знал. Снята вторая перчатка, Лавра заводит назад руку, чтобы расстегнуть молнию на платье, продолжает медленно продвигаться по подиуму. Звучат первые ноты соло на саксофоне, память о ней отвердевает в этой новой форме, ему снова семнадцать лет.
Она подходит ближе, останавливается, выскальзывает из платья. Вот ее нога — белая, в веснушках, совсем близко — можно потрогать. Арло всегда умел владеть собой, но когда Лавра перемещается на другую сторону подиума, он ощущает, что тело его восстает. Прямо цирковой фокус. Ботинок сам поднимается на старую деревянную доску перил — та скрипит под его весом. Другая нога опускается на подиум, он же видит одно — обнаженную кожу Лавры. Она смотрит в другую сторону, не замечает его у себя за спиной. Руки тянутся вперед, и только тут он осознает, что в зале повисла тишина. Болтовня, звучавшая сквозь музыку, смолкла. А потом раздалось одинокое долгое улюлюканье, за ним еще. Но даже это не в состоянии остановить его пальцы: они, все десять, погружаются в мякоть ее бедер. Лавра не замирает, лишь слегка сжимается, будто наделенная способностью уменьшаться в объеме. Одна его рука пробирается к ее животу, другая обхватывает сбоку грудную клетку. Он провел на подиуме всего несколько секунд, но близость Лавры и бурбон в жилах превратили их в вечность.
На дальнем конце подиума воздвигается вышибала. Арло не замечает, как локоть Лавры приближается к его лицу, чувствует лишь, как он впечатывается в его все еще растянутый в улыбке рот. Он отшатывается, тут как раз подбегает вышибала — этот здоровяк ловит его под последние ноты песни.
Лавра поворачивается и меняется в лице — она его узнала. Вышибала все еще держит его, а вот пинок Лавры ему в промежность становится для обоих мужчин полной неожиданностью. Он делает шаг в сторону, складывается пополам — весь вес тела перенесен на одну стопу, наполовину висящую в пустоте, — и теряет равновесие. Пытается, падая, уцепиться за деревянный край подиума, торчащий гвоздь распарывает ему ладонь. Арло грохается сразу на два стула, не может вздохнуть, тут вышибала спрыгивает со сцены. Рывком ставит его на ноги, и Арло успевает заметить, как Лавра, вздернув подбородок, удаляется, походка ее полна достоинства, хотя на ней только трусики и стикини, а рабочий сцены собирает сброшенную одежду.
Десять минут спустя, после одинокой отсидки в кабинете управляющего, Арло стоит вместе с вышибалой на тротуаре. Ему позволили промыть порез на ладони, но на барном полотенце, которое он использует вместо повязки, уже проступил красный круг.
— Лавра после некоторых уговоров согласилась не подавать иск, — говорит вышибала. — Но советую не возвращаться сюда подольше. Управляющий сказал, что совсем не хочет обижать Питера, но будет крайне вам признателен за отсутствие.
Арло открывает рот, чтобы так или иначе выразить свое согласие, но никаких звуков оттуда не доносится. Видимо, здание «Терпси» арендует у Питера. Снисходительность к Арло проявили благодаря человеку, которого ему совсем не хочется благодарить. Одно унижение за другим. Он заставляет себя кивнуть, после чего остается на тротуаре в одиночестве.
Возвращаясь в свой «бронко», Арло хочет одного: вновь оказаться у сестры на кухне, посмотреть, как она втирает в ногу эту дурацкую рыбью слизь, отмотать вечер обратно, чтобы забыть о нем навсегда. Открывая дверь машины, вытаскивает телефон и обнаруживает, что от Марча наконец-то пришло голосовое сообщение, правда, смысла в нем теперь никакого. Он залезает внутрь, опирается саднящей рукой о руль, прослушивает.
Голос Марча лишен всяческого выражения, и Арло не может понять: то ли Марч пытается говорить тихо, то ли что-то произошло. Сообщение такое: «Прости, что пропустил твой звонок. Рад, что ты позвонил. — Пауза. — Я сейчас у родителей, но дай знать, если захочешь встретиться попозже. Или завтра. — Пауза. — Завтра даже лучше. — Арло слышит на заднем плане голос Питера, ответ Юны. Они что, простили ему то, что он трахнул жену их второго сына? Арло этого не понять, хотя, впрочем, понять Питера или Юну ему не удавалось никогда. — Надеюсь, ты тусуешься с Арти и Райаном и слишком занят, чтобы мне ответить. Постараешься с ним повежливее? Мне кажется, он ей нравится».
Арти стискивает руль, забыв про порезанную руку, в ладони у него лишь боль и ткань полотенца. У человека, ради которого Арти его бросила, понятное дело, есть имя, но почему оно известно Марчу, который полсуток как вернулся в Олимп? Почему Арти скрыла свои отношения от Арло, но не от Марча? Может, она его сюда отправила, чтобы выставить из дому — ненужный, мешающий ей предмет? Нет, отвечает он себе. Это ты загнул. Арти не такая.
Он запускает двигатель, едет через Олимп, мимо здания суда и полицейского участка, следит, чтобы не превышать скорость, потому что допустимое число промилле он уже превысил. Солнце село час назад, на улицах тихо — все жители либо дома, либо в барах и ресторанах. С дороги, которая ведет от города к дому сестры, видно огни на бейсбольном стадионе в полутора километрах отсюда — матч Малой лиги затянулся допоздна.
Спазмы в желудке он приписывает тому, что не ужинал. Нужно бы где-то остановиться. Поесть. Позвонить Марчу и поужинать с ним вместе. Распутать клубок, который все туже свертывается внутри. Но он ничего такого не делает. Вместо этого, свернув на длинную подъездную дорожку у дома Арти, он выключает фары. Видит, что в доме горит свет, оставляет машину у главной дороги и дальше идет пешком. Рядом с джипом Арти стоит старое ведро — пикап «тойота» восьмидесятых годов, в окно Арло видит, что в доме работает телевизор. Сестра не признает ни штор, ни занавесок: любит, чтобы изнутри было видно, что делается снаружи. Она и внутри развела то, чему место на улице: фикусы, диффенбахии, папоротники в горшках, африканские фиалки, а над ними бдительные стражи — головы оленя, лося и африканской антилопы.
А на диване — еще две головы, в профиль. Арти встает, тянет мужчину за локоть, помахивает ключами от его машины и улыбается от уха до уха. Игриво дает ему тычка, промахивается на километр, открывает рот — видимо, хохочет. Тут лицо ее обмякает, она смотрит на мужчину с выражением, которого Арло у нее еще никогда не видел. Он его, впрочем, хорошо знает, как и большинство худо-бедно одаренных музыкантов. Не просто приязнь, а обожание. Та штука, которая отделяет любовь к семье от любви иного толка. Арти влюблена и не хочет, чтобы Арло об этом знал. Вот почему она не согласилась помочь с гастролями. Вот почему отправила его к Лавре.
Его никогда раньше не тревожило то, что единственный его дом — не его. Он не платит ни по ипотеке, ни по счетам, не выбирает и не расставляет мебель. Домом его всегда была Арти, и в доме ее он чувствует себя так же вольготно, как если бы был совладельцем. Он всегда знал, что здесь ему рады, — и не испытывал нужды произносить это вслух. Но вот сейчас уверенность эта испарилась. Он раньше не понимал, насколько сильно зависит от сестры. При ее постоянстве у него не возникало причин гадать, что произойдет в отсутствие этого постоянства.
Он знает, что нынче вечером вел себя гнусно, но, по крайней мере, гнусность эта не была преднамеренной. И направленной против той, кого он превыше всего хочет защитить от зла. Он поворачивает обратно к машине, уже осознав, что возвращаться ему некуда.
СУББОТА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Позавтракав в обществе разговорчивого отца и молчаливой матери, Марч забирает у Айдена свои вещи и едет в свой прежний — а теперь и нынешний — дом. Он находится на северной окраине Олимпа, недалеко от того места, где постройки заканчиваются и сменяются покосами. Он вместе с собаками вылезает из машины и осматривает бунгало, выстроенное в 1920 году. Марчу повезло — и тогда, и сейчас — заполучить этот домик, потому что отец в основном сдает в аренду этакие ранчо семидесятых и восьмидесятых годов, с ковролином и низкими потолками, очень угрюмые. В этом доме крепкие деревянные дверные косяки, настоящие доски на полу и достаточно всяческих удобств, включая центральный кондиционер, который Марч включает, едва переступив порог. Собаки осматривают все комнаты, принюхиваются, потом устраиваются на старом лохматом синем коврике в одной из спален — предыдущие жильцы, видимо, бросили его здесь из-за уродства. Марч говорит:
— Ковер ваш, комната ваша. Наслаждайтесь.
Оставляет их и коробки, едет к мастерской Гепа. Юна вчера терпела его присутствие, но ему совершенно понятно, что она не оттает, пока он не уладит отношения с братом. Марч чувствует себя болваном, которого посадили в тюрьму за поджог, выпустили на поруки, а он первым делом развел костер. Поскольку ему неведомо, насколько серьезно Вера задумала уйти от Гепа, нужно придумать, как извиниться, прежде чем Вера чиркнет спичкой. И остается только молиться, чтобы она никому не выдала своего сообщника.
В мастерской у Гепа пять больших боксов, двери открыты из-за летней жары, в четырех стоят машины. Марч паркуется в сторонке, рядом с вывеской «Автомастерская Бриско». Под вывеской висит металлическая скульптура работы брата — по форме напоминает и машину, и разбивающуюся волну. Семь лет назад, когда мастерская была еще совсем новой, Геп иногда выставлял в ней свои поделки, время от времени они даже продавались. Работы его чем-то привлекали, притом что покупатели сами не могли понять чем. Потом Геп заметил, что это смущает его работников, как бы отделяет его от них. Теперь он продает свои работы через интернет, время от времени устраивает выставки в Хьюстоне или Далласе, где можно запросить хорошую цену и не бояться, что покупатель недоверчиво расхохочется, как это часто бывает в Олимпе. Марч однажды спросил Гепа, скучает ли тот по свободе городской жизни, возможности все время заниматься творчеством, а Геп на это ответил, что тогда пришлось бы скучать по еще большей свободе — заниматься творчеством и не рассчитывать на то, что на это проживешь. Плюс пришлось бы жить в городе. Похоже, Гепу, Марчу и Арти Олимп всегда нравился так же сильно, как отталкивал Тею и Арло.
Марч видит Гепа — тот сидит на корточках в дальнем боксе, рядом с помятым седаном «меркюри». Марч не обращает внимания на работников, которые отрываются от дела и смотрят, как он идет к брату: один сдвинул щиток сварочной каски, другой задержал в воздухе кувалду. Когда он оказывается метрах в шести, Геп встает в полный рост — видимо, чтобы разобраться, почему все смолкло. Заметив Марча, хмурится и громко обращается к сотрудникам: