Зеленый гедонист: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перевод с немецкого Э. Венгеровой

О счастье быть изумрудно-зеленым

Я дважды пытался выступить в роли серьезного автора, но теперь опомнился. Я возвращаюсь к своему истинному призванию.

Мое истинное призвание, нравится мне это или нет, — arbiter elegantiarum, законодатель моды, эксперт в вопросах хорошего вкуса. Однажды меня уже посещало похожее чувство внезапного озарения. Я испытал его благодаря моему тогдашнему шефу, Флориану Иллешу, возглавлявшему редакцию берлинского издания «Франкфуртер альгемайне цайтунг». К тому времени я успел заслужить известное уважение в кругу коллег и надеялся на продвижение по службе. И вот как-то раз шеф отзывает меня в сторону и просит дать ему дельный совет. Наконец-то, возликовал я, сейчас мы с ним обсудим глубокий философский вопрос, решим сложную интеллектуальную проблему, и он оценит по достоинству мою ученость и мудрость. «Просвети меня, Александр, — вопросил Флориан, — можно ли надевать красные носки к синему костюму?»

И есть еще одна причина написания этой книги. Климатический кризис вызывает такое беспокойство, что я больше не смею дилетантски рассуждать об истории и этике, но обязан заняться насущным вопросом стиля: возможно ли быть зеленым и при этом сохранять жизнелюбие? Я берусь утверждать, что экологическая ответственность может появиться, только если развивать интерес и вкус к жизни, но никак не путем запретов и угроз самоуничтожения. Давно пора поблагодарить борцов с углеродными выбросами за их заслуги, за всеобщую встряску и вместо эсхатологических страшилок обсудить то, что в продвинутых кругах называется утопическим прагматизмом, а в еще более крутых продвинутых кругах — «гедонистической устойчивостью». Ответственное отношение к природе и живым существам может и должно доставлять радость и удовольствие. И хватит заниматься глупостями, которые навязывает нам индустрия развлечений.

Те, кто отрицают экологическую катастрофу, — идиоты. Думаю, с этим согласятся все. Мы, люди, грабим природу. Отрицать это глупо. Все признают, что промышленная революция усилила негативное воздействие человеческой деятельности на экологию. Общеизвестно, что с середины XX века, когда началась эпоха массового потребления, последствия грабежа становились все более разрушительными. Появлялись и появляются все новые страны, желающие урвать свой кусок от пирога благополучия. И вряд ли можно отрицать, что это привело к резкому увеличению выбросов в атмосферу углекислого газа, достаточно взглянуть на кривую этих выбросов, похожую на хоккейную клюшку. Совершенно очевидно, что мы причиняем миру вред. Некоторым людям это безразлично, но так оно и есть. Мне это не безразлично. Считается, что за последние 450 миллионов лет было всего пять периодов столь же быстрого вымирания биологических видов. В последний раз так много растений и животных погибло в результате падения на землю астероида.

К тому же население планеты стремительно увеличивается. Беккенбауэр^[2] был прав, когда сказал (по другому поводу), что Господь радуется любому из детей человеческих, но только за время жизни Беккенбауэра число жителей нашей планеты утроилось. Больше половины обитателей Земли уже сейчас живут в городах, через несколько лет две трети мирового населения станут горожанами и потребление приобретет городской характер: вентиляция, отопление, автотранспорт, авиация, шопинг… Ясно, что со временем это создаст большие неудобства.

«Давайте отравим реки! Сожжем джунгли! Разрушим атмосферу! Никто в здравом уме не потребует такого», — прочел я недавно в комментарии одного из редакторов «Нойе цюрихер цайтунг». Автор подписывается говорящим именем Кристоф Шмуц^[3]. «Планета, — пишет господин Шмуц, — это тот сук, на котором сидят все люди. Бессмысленно пилить сук, на котором сидишь. И каждому хочется, чтобы сук был здоровым, крепким, зеленым». Вопрос только в том, как сохранить его зеленым и прочным. По тому вопросу мнения расходятся.

«Долой бензин!» — кричат климатические активисты. Но это означает, что мы просто продолжим потреблять его, как прежде, но немного меньше, и маркировать топливо как экологически чистое. Мы поощряем производство электромобилей и не успокоимся, пока не установим электрозаправки на каждом углу, не задумываясь, в каких условиях добывается сырье, надолго ли его хватит и вообще, откуда берется ток. Может, стоит сделать ставку на совершенно новые формы мобильности? Считается, что проводить эффективную экологическую политику — значит повышать налоги на авиаперелеты. Так и быть, соглашаемся мы, повышайте, но не слишком. Чтобы мы могли себе позволить семейный отпуск. Бензин все дорожает. Так и быть, соглашаемся мы, пусть дорожает, но не слишком. Чтобы мы продолжали ездить на автомобилях. В сущности, мы хотим потреблять, как потребляли, разве что чуть-чуть зеленее, дороже и с нечистой совестью.

Это и есть наш ответ на вызовы времени?

Я задал себе вопрос: возможен ли экологически сознательный образ жизни? Я постарался честно на него ответить и написал эту книгу. Я действительно верю, что такой образ жизни может доставлять удовольствие в самом прямом значении слова. Давайте ослабим наше разрушительное воздействие на окружающую среду — и климат может стать практическим этическим тренингом. У древних греков sophrosyne, то есть самообуздание, вообще считалось самым важным человеческим упражнением. Впрочем, угрозы оцениваются по-разному. Если правы те, кто предсказывает глобальное потепление, нам угрожает большая опасность и нужно срочно принимать меры. Если правы скептики, не признающие климатического кризиса, то все это просто истерия. Поверив мрачным предсказаниям, мы почти ничем не рискуем. В худшем случае поддадимся панике, зато немного обуздаем свое бессмысленно чрезмерное потребление, перестанем бездумно загрязнять окружающую среду, будем осторожнее тратить ресурсы и осваивать передовые технологии.

Я, во всяком случае, твердо решил участвовать в спасении мира: не тратить время и силы на создание алиби для нечистой совести, но вести иной образ жизни. Чтобы отличие было действительно ощутимым для мира и для меня самого. Я хотел бы жить зелено, экологически корректно, климатически нейтрально, сдержанно и сознательно по отношению к окружающей среде.

Уже при первых попытках я столкнулся с весьма безрадостными мелочами. Вчера, например, купил натуральную зубную пасту и зубную щетку из дерева и конского волоса, а паста не пенится, на вкус как известка и оставляет крошки во рту. Магазин, где я приобрел эти необходимые вещи, находится в центре Копенгагена, называется «Pure» и считается одним из самых модных парфюмерных бутиков в Европе. Там продаются такие чистые средства ухода за кожей лица, телом и волосами, что хоть на хлеб их намазывай и ешь.

Паломничество в Данию я совершил в поисках вдохновения для этой книги. Дело в том, что Копенгаген — очень своеобразное (в положительном смысле) место. В телесериале «Борген» датский премьер каждое утро приезжает в свой офис на велосипеде, велодорожек там больше, чем в любой другой столице Европы, светофоры включаются так, что велосипедист всегда имеет несколько секунд преимущества перед прочим транспортом. На любом углу найдется веломастерская. Каждое третье средство передвижения — «грузовой» велосипед, на котором можно провозить двоих или троих детей. По-моему, Копенгаген выглядит так, как будет выглядеть все в Европе, если зеленая перестройка нашего континента все-таки произойдет.

Рад сообщить, что все выглядит не так уж плохо.

Взять, к примеру, район Егерсборггаде в округе Норребро. Здесь, на краю одного из самых красивых парков (и кладбищ) Скандинавии (с могилой Кьеркегора^[4]), сохранилось много домов в стиле модерн, построенных в начале прошлого века. Но там, где прежде были перекрестки, теперь разбиты импровизированные мини-сады, а на месте городских газонов появились участки экологически чистой застройки. Прямо в городе люди выращивают свои овощи по проектам так называемого городского садоводства. Минуешь эти заросшие городские сады, завернешь за угол и окажешься в районе Егерсборггаде. Район небольшой, его пересекаешь за пять минут, но здесь можно бродить часами. На улице пахнет домашними пирогами, каждая лавочка носит смешное название, в одной из витрин красуется плакат: «Кончай гребаный шопинг!» В магазине игрушек торгуют только игрушками из вторых и третьих рук; перед развалом, где продаются кимоно, толпятся женщины, явно увлекающиеся йогой; мужчины, несмотря на их одинаковые бороды и забавные майки, производят впечатление людей независимых и хладнокровных. Везде установлен бесплатный вай-фай, кафе-мороженое называется «Банан», призыв: «Не психуй! Больше жизни!» звучит как гениальная идея. В лучшем ресторане района подают только овощи, доставленные утром с собственной небольшой фермы, расположенной в 50 километраж от города. В кафе «Манфредс» можно заказать и мясные блюда, но, прежде чем вы съедите животное, вам могут поведать его биографию и вручить его генеалогическое древо. Чуть дальше, в «Кафе-Коллектив», вас восхитит самая вкусная в мире вегетарианская яичница «Бенедикт» (понятия не имею, из чего они стряпают «бекон», но на вкус он лучше мяса). Для наших супервегетарианцев я нашел там салат из свежей капусты с зеленью, квашеную капусту домашнего приготовления, активированный^[5] миндаль, соленый фенхель, ягоды лайчи и кинзу.

Район Норребро настолько экологичен, что по сравнению с ним Фрайбург-им-Брайсгау просто Чернобыль. В порту Копенгагена можно плавать в море. Даже Кристиания, автономная коммуна хиппи, сияет чистотой. Используемая энергия тоже якобы безупречно чиста.

Большая часть населения инвестировала средства в возобновляемые, не создающие выхлопов виды энергии, которыми снабжается территория Копенгагена и окрестностей. Все пайщики получили теперь почти восемь процентов прибыли. К 2025 году энергоснабжение Копенгагена будет полностью самоокупаемым. Путеводитель «Lonely Planet» рекомендовал путешественникам по Европе в 2019 году первым делом посетить датскую столицу. Ведь там, в частности, имеются такие достопримечательности, как Копенхилл, единственный в мире мусоросжигающий завод, настолько чистый, что служит копенгагенцам местом для прогулок. Его крыша спроектирована таким образом, что ее можно накрыть искусственным снегом и использовать как горнолыжный спуск. «Мы можем формировать мир, — излагает свое кредо архитектор проекта Бьярке Ингельс^[6]. — Мой ребенок, например, вырастет в мире, где кататься на лыжах и дышать свежим воздухом на крыше мусоросжигающего завода будет самым обычным делом». Он выдвигает и другие смелые тезисы: «Мы должны расходовать энергию, это отличает нас от мертвой материи. Следовательно, расход энергии — дело хорошее, по крайней мере, если вы считаете, что жизнь — дело хорошее. Давайте расходовать энергию, а не растрачивать ее впустую». В пригороде Орестад Ингельс осуществил инновационный проект самодостаточного комплекса «Дом-восьмерка». Построенный в форме восьмерки комплекс площадью 62 000 квадратных метров состоит из 476 жилищ с озелененными покатыми и приподнятыми крышами. Зеленые насаждения между жилищами задуманы так, что позволяют использовать весь комплекс как беговую дорожку. Все это хозяйство энергетически оптимизировано и связано с местным общественным транспортом (двенадцать минут до центра города), так что личный автомобиль здесь без надобности. Еще более инновационный проект Бьярке Ингельса «Город в океане» должен быть реализован к 2050 году. Он задуман как жизненное пространство для десятков тысяч людей, живущих на воде, — если действительно появится что-то вроде затопленных перенаселенных городов. Высказывая подобные идеи, Ингельс явно насмехается над угрозой глобального потепления. Разумеется, «Город в океане» мыслится им как самодостаточная экосистема без выхлопных газов и отходов. Бьярке Ингельс — абсолютная суперзвезда Копенгагена и один из самых востребованных экоархитекторов во всем мире.

Выходит, Копенгаген — прямо-таки идеальное место для размышлений о том, как сделать свою жизнь более зеленой, приятной и современной. Впрочем, здесь я должен внести ясность: в научной стороне дела я разбираюсь так же мало, как и вы. Вопрос, как работает канализация у меня в доме, застал бы меня врасплох. Однако мое невежество сочетается с некоторым недоверием к добросовестности науки, и я считаю это здоровым скептицизмом. Ведь суть науки в том, что она всегда получает только временные результаты, которые позже сама опровергает. Кроме того, и в науке существуют мода и групповщина. Наряду с множеством понятных вещей в научном мире циркулирует так много нелепостей, что никто из нас, профанов, никогда не сможет проверить всё в деталях.

Одни говорят, что мы переоцениваем роль углекислого газа в глобальном потеплении. Другие говорят, что меры по борьбе с выбросами CO₂ обойдутся нам в триллионы, но не приведут к желаемым результатам. Третьи считают, что наш способ ведения хозяйства нужно было радикально изменить тридцать лет назад, а с тех пор мы выбросили в атмосферу столько углекислого газа, что даже самые жесткие контрмеры лишь немного затормозят и смягчат роковые последствия нашей жизнедеятельности, так как мы безнадежно с ними опоздали.

Доверие внушают те, кто видит смысл в сокращении выбросов, но предупреждает, что в какой-то степени это нас дезориентирует. Имея в виду только проклятый CO₂, мы забываем о других, не менее важных задачах, например о доступности пресной воды в странах третьего мира. Или о защитных мерах (переселении или постройке плотин) в тех регионах, которым необходима помощь в связи с изменением климата.

И наконец, есть те, кто верит в будущее. Они требуют безотлагательных мер против выбросов CO₂, но заявляют, что мы принимаем неправильные меры: лихорадочно инвестируем в экологически чистые, но устаревшие технологии. А нужно вкладывать намного больше денег в разработку совершенно иных, совершенно новых технологий. Эти оптимисты досадуют, что из-за громогласных пророчеств о конце света мы упускаем гигантские возможности обновления, которое сулит эколого-экономическая перестройка. Европейцев обгоняют и оттесняют другие страны. В эмиратах Персидского залива проектируют поезда, которые будут двигаться со скоростью 1200 км в час. Из десяти самых продаваемых автомобильных марок только одна производится в Германии. Компании, о коих мы и слыхом не слыхали, например «Вид» из Китая, продает в шесть раз больше электромобилей, чем «Фольксваген». Экооптимисты утверждают, что с нашими знаниями и опытом мы могли бы стать лидером на мировом рынке альтернативных технологий, а мы вместо этого, не думая о нашем будущем, мечтаем об антиросте^[7], предаемся фантазиям о деиндустриализации вроде плана Моргентау^[8].

Я не могу судить, какие из приведенных выше мнений правильны, а какие нет. Я могу судить о своей жизни, о своих привычках потребления. Если я хочу изменить мир, вероятно, было бы неплохо начать с моего микрокосма.

Я знаю, многие нервно воспринимают ссылки на скандального канадского психолога Джордана Б. Питерсона^[9], но его совет «Если хочешь спасти мир, для начала наведи порядок у себя в комнате» возражений не вызывает. Ведь он говорит то же самое, что и всеми почитаемый Далай-лама. А тот однажды сказал: «Если ты думаешь, что слишком мал и потому ничего не добьешься, попробуй заснуть в комнате, где пищит комар». У каждого человека есть возможность немного подтолкнуть мир в правильном или неправильном направлении. Как раз в этом суть знаменитой речи Александра Солженицына на церемонии вручения ему Нобелевской премии. Каждый из нас на кого-то влияет, особенно когда он (по крайней мере, я отношу это к себе, чего и вам желаю) служит кому-то примером для подражания. Но прежде чем рассуждать о проблемах зеленого образа жизни, давайте четко сформулируем основной вопрос: какую позицию занимаю я как человек и занимает человечество по отношению к природе? И вообще, что такое, в сущности, природа?

По традиции мы, немцы, относимся к природе очень трепетно. Особенно к деревьям. Прежде чем мы (с грехом пополам) приняли христианство, гигантские деревья почитались в Германии как священные. Наши предки считали исполинский ясень центром мира, по которому шныряет белка Рататоск, приносящая новости. Потом конечно же елка. Все мы как один на Рождество выстраиваемся перед елкой. Разве это не забавно? Да еще всевозможные сказки и мифы, прославляющие лес как убежище от цивилизации, как место, куда человек стремится всей душой, но также как глушь, где царят дикость и необузданность.

Мой отец был егерем, он понимал, что такое лес. Половину детства я провел в лесу. Обычно отец не стрелял. Сейчас я упоминаю об этом не для того, чтобы успокоить любителей животных. Мой отец кое-что знал об охоте, он всегда говорил, что популяция дичи искусственно завышается, чтобы на охоту могли ездить дантисты и адвокаты, ведь это их любимое развлечение. Для настоящих охотников хороший лес тот, где дичи мало. Для них охотиться на самом деле означает часами сидеть тихо и смотреть по сторонам. Я провел много часов, сидя с ним в засаде. Тогда это меня раздражало, сегодня я ощущаю очарование леса. Дни с отцом всегда начинались очень рано. Видеть, как на рассвете лес просыпается, и особенно слушать, как он просыпается, — в этом и впрямь было нечто чудесное. По крайней мере, так я думаю об этом сегодня. Запах мокрого дерева и свежей травы, музыка певчих птиц, шелест и шорох зверей в подлеске… Мне уже в детстве было ясно, что растения, в том числе деревья, — живые организмы, хотя тогда я еще не прочел Толкина и Роальда Даля^[10]. Помните историю человека, сошедшего с ума из-за того, что он изобрел машину, с помощью которой мог слышать крик травинок, когда их косят? А то место во «Властелине колец», где Древобород оплакивает своих поваленных сородичей? «О! Многие из этих деревьев были моими друзьями. Я помнил их еще орехами и желудями».

Конечно, я проглотил книгу Петера Воллебена^[11]. Именно он подтвердил мое глубокое, сформированное в детстве убеждение, что деревья могут разговаривать друг с другом. Моя дальняя родня, дремучие лесники, упрямо отвергают Воллебена, обзывают его «экошутником», ведь он описывает, как буки корнями поддерживают связь со своими соседями, предупреждая их о нашествии насекомых и даже, при необходимости, подпитывая растворами сахара. А мне это было ясно и понятно.

Но как раз от упомянутых выше дремучих родичей я позже узнал, что немецкий лес имеет так же мало общего с природой, как лапша пятиминутного приготовления «Магги» — с домашним супом. Восемьдесят процентов лесов Германии — не первобытные леса, а лесопосадки, то есть плантации. Во всей Европе, за малыми исключениями в Скандинавии и Польше, уже не осталось натуральных лесов. Будь наши леса натуральными, в них не было бы сухостоя, они не боялись бы ураганов, а с жуком-древоточцем быстро расправлялся бы дятел, ведь древоточец — его любимое лакомство. Натуральные смешанные леса состояли бы главным образом из лиственных пород, их не так-то просто, не так выгодно использовать. А сосновые леса Германии — это монокультура, древесная масса, по выражению Воллебена.

Приводя в пример лес, я хотел показать, что наши представления о реальности, стоящей за романтическими идеями и красивыми словами, весьма расплывчаты. Со словом «природа» так оно и происходит.

Различие между натурой и культурой начинается с затруднения, возникающего в тот момент, когда мы говорим о природе вообще, отделяя себя от нее и тем самым по умолчанию признавая, что мы не являемся ее частью. Но ставя природу на пьедестал, мы еще больше отдаляемся от нее и делаем из натуры — вот именно — культуру. Лучший тому пример — охрана природы. Раз мы ее охраняем, значит, мы ее огораживаем, отгораживаем, производя нечто искусственное. Мы определяем некое состояние природы как первоначальное и достойное охраны — его-то и охраняем. Налицо вмешательство, вторжение в природу, то есть культура. Почти все ландшафты, кроме нескольких глухих мест в пустыне Гоби, превращены, строго говоря, в культурные ландшафты. В сущности, французские парки с их безжалостно обрезанными изгородями, их прямыми дорожками и геометрической игрой форм — более честные сады, чем так называемые английские, имитирующие естественность. Французские парки открыто демонстрируют, что человек склонен насиловать природу.

[2] Франц Антон Беккенбауэр (р. 1945) — немецкий футболист и тренер. Считается лучшим центральным защитником XX века.

[3] Schmutz — грязь (нем.).

[4] Сёрен Кьеркегор (1813–1855) — датский религиозный философ, психолог и писатель. Основоположник экзистенциализма.

[5] Миндаль, замоченный в течение 12 часов и бережно высушенный при температуре 40 °C.

[6] Бьярке Бундгард Ингельс (р. 1974) — датский архитектор, основатель и креативный партнер архитектурного бюро Bjarke Ingels Group. В Дании Ингельс прославился после того, как спроектировал два жилых комплекса в Эрестаде, новом районе Копенгагена.

[7] Антирост — социально-экономическая концепция, утверждающая необходимость сокращения размеров экономики для обеспечения общественного благосостояния в долгосрочной перспективе.

[8] План Моргентау — программа послевоенного преобразования Германии, предложенная министром финансов США Генри Моргентау.

[9] Джордан Бернт Питерсон (р. 1962) — канадский клинический психолог и профессор психологии в Университете Торонто. Ранее, в 1993–1997 гг., работал в Гарвардском университете. В 2016 г. подверг критике законопроект Канадского парламента, где речь шла об обязательном использовании гендерно-нейтральных местоимений по отношению к лицам трансгендерной идентичности. Назвал законодательное регулирование речи фашизмом, чем спровоцировал широкую дискуссию в общественных кругах Канады и США.

[10] Джон Рональд Руал Толкин (1892–1973) — английский писатель и поэт, переводчик, лингвист, филолог. В России неоднократно издавались его повесть-сказка «Хоббит, или Туда и обратно» и сказочная эпопея «Властелин колец». Его персонажи — хоббиты, похожие на гномов представители вымышленной человекоподобной расы, обитают в вымышленном Средиземье, отличаются простотой нравов, мудростью и любовью к природе. Роальд Даль (1916–1990) — английский писатель, автор романов, сказок и новелл, поэт и сценарист. Обладатель многочисленных наград и премий по литературе. Его рассказы знамениты неожиданными концовками, а детские книги — отсутствием сентиментальности и часто черным юмором.

[11] Петер Воллебен — немецкий натуралист, лесничий, автор научно-популярных книг «Духовный мир животных», «Тайный связи в природе», «О чем шумит лес?» и др.