Каннибалы и короли. Истоки культур: читать начало книги онлайн

Для девочек Фрейд предусмотрел параллельную, но принципиально иную травму. Сексуальность девочек также изначально направлена на мать, но на фаллической стадии она делает шокирующее открытие: у неё нет пениса. Девочка «возлагает ответственность за своё кастрированное состояние на мать» и тем самым «переносит свою любовь на отца, поскольку у него имеется ценный орган, который она рассчитывает с ним разделить». Однако её любовь к отцу и к другим мужчинам «смешивается с ощущением зависти, потому что они обладают чем-то, чего недостаёт ей» [23]. Таким образом, если мужчина должен отрабатывать свой Эдипов комплекс, обучаясь способам выражения враждебности по отношению к другим, то девочки должны учиться компенсировать отсутствие пениса, принимая подчинённый статус и рожая детей (которые символически олицетворяют утраченный пенис).

Хотя такая последовательность событий может показаться полнейшим вздором, антропологические исследования продемонстрировали широкую распространённость, а то и универсальный характер появления психодинамических паттернов, напоминающих эдиповы устремления, – по крайней мере, в минимальном смысле сексуально заряженной враждебности между мужчинами старшего и младшего поколений и зависти к пенису у женщин. Как отмечал Бронислав Малиновский [Malinowski 1927 / Малиновский 2011], эдипово соперничество присутствует даже в таком матрилинейном и авункулокальном обществе, как коренные жители тихоокеанского архипелага Тробриан, – хотя и не в точности в той форме, которую предполагал Фрейд, поскольку авторитетной фигурой в детстве мальчиков там является брат матери, а не отец. Фрейд, безусловно, в чём-то был прав, но, к сожалению, его причинно-следственные цепочки выстроены в обратном направлении. Сама идея, что эдипова ситуация обусловлена человеческой природой, а не человеческой культурой, является вздорной. Однако нет ничего удивительного в том, что эдипова ситуация распространена столь широко. Все условия для формирования страхов кастрации и зависти к пенису присутствуют в комплексе мужского превосходства – в мужской монополии на оружие и подготовке мужчин к тому, чтобы быть храбрыми и участвовать в сражениях, в женском инфантициде и подготовке женщин к тому, чтобы выступать в качестве пассивного вознаграждения за «маскулинные» действия, в преобладании патрилинейности, в распространённости полигинии, соревновательных мужских видов спорта, напряжённых мужских пубертатных ритуалов, ритуальной нечистоплотности женщин при менструации, в выкупе за невесту и множестве других институтов, в центре которых располагаются мужчины. Очевидно, что везде, где целью воспитания детей является производство агрессивных, «маскулинных», доминирующих мужчин и пассивных, «феминных», подчинённых женщин, в последующих поколениях у мужчин будет возникать нечто вроде страха кастрации _{– они будут} чувствовать неуверенность в своей мужественности, – а у их сестёр, которых будут учить придавать чрезмерное значение силе и важности мужских гениталий, будет нечто вроде зависти к пенису.

Всё это ведёт лишь к одному выводу: эдипов комплекс не является причиной войн – это войны являются причиной эдипова комплекса (при этом не нужно забывать о том, что сами войны выступают не первопричиной, поскольку являются производной от попытки контролировать экологическое и репродуктивное давление). Может сложиться ощущение, что мы пытаемся решить безнадёжную проблему курицы и яйца, однако существуют великолепные научные основания для отказа от фрейдистских приоритетов. Сделав эдипов комплекс точкой отсчёта, невозможно объяснить вариации в интенсивности и масштабах военных действий: почему одни группы более воинственны, чем другие? Почему одни практикуют внешние, а другие внутренние формы набегов? Не получится объяснить и то, почему комплексы институтов мужского превосходства различаются по содержанию и силе. Невозможно, отталкиваясь от эдипова комплекса, объяснить происхождение сельского хозяйства, расходящиеся траектории интенсификации и истощения в Старом и Новом свете, происхождение государства. Напротив, начав с репродуктивного давления, интенсификации и истощения, возможно понять как постоянные, так и переменные аспекты войны. А зная причины вариаций в ведении войн, можно понять и причины вариаций в семейной организации, половых иерархиях и половых ролях, а следовательно, и постоянные, и переменные черты эдипова комплекса. В философии науки существует устоявшийся принцип, согласно которому при выборе между двумя теориями предпочтение отдаётся той из них, которая объясняет больше переменных при наименьшем количестве независимых необъясняемых предпосылок.

Этот момент заслуживает внимания, поскольку любая теория имеет разные философские и практические последствия. С одной стороны, фрейдистская теория очень напоминает подход, в рамках которого война считается природой человека. Убийственная агрессия в этой теории представляется неизбежной, а одновременно она стесняет и мужчин, и женщин биологическим императивом («анатомия – это судьба»), тем самым затуманивая и сковывая движение к достижению паритета между полами. Хотя я и позволил себе утверждение, что анатомия предписывает мужчинам учиться быть яростными и агрессивными в случае войны, я не говорил, что именно анатомия – или гены, или инстинкт, или что-либо ещё – делает войну неизбежной. Одно лишь то, что все люди в сегодняшнем мире и в известном нам прошлом жили в милитаристских сексистских обществах или в обществах, находившихся под их влиянием, не является достаточным основанием для того, чтобы придать человеческой природе черты образа дикаря, которые необходимы для ведения успешной войны. Тот факт, что война и сексизм играли и продолжают играть столь заметную роль в делах человечества, не означает, что такое положение дел должны остаться навсегда. Война и сексизм перестанут практиковаться, когда их продуктивные, репродуктивные и экологические функции будут восполнены менее затратными альтернативами. Сегодня такие альтернативы впервые в истории оказались в нашей досягаемости, и если нам не удастся ими воспользоваться, то в этом будут виноваты наши интеллект и воля, а не наша природа.

Глава VII. Происхождение первичных государств

В большинстве обществ охотников-собирателей и деревенских жителей до начала эволюции государства среднестатистический человек пользовался такими экономическими и политическими свободами, которыми сегодня обладает лишь привилегированное меньшинство. Мужчины сами решали, сколько времени они будут трудиться в тот или иной день, над чем они будут работать – и будут ли работать вообще. Женщины, несмотря на своё подчинённое положение по отношению к мужчинам, тоже, как правило, формировали собственный распорядок дня и распределяли свои силы в индивидуальном порядке. Повседневной рутины было немного. Люди делали то, что должны были делать, но где и когда именно заниматься какой-либо деятельностью, не определял кто-то другой. Не было ни руководителей, ни бригадиров, ни начальников, которые стоят в стороне от дела, занимаясь измерениями и подсчётами. Никто не говорил, сколько оленей или кроликов необходимо поймать или сколько дикого ямса следует выкопать. Мужчина мог решить, что сегодня подходящий день, чтобы поохотиться с луком, сложить крышу из пальмовых листьев, пособирать перья или поваляться у костра. Женщина могла решить, что ей нужно поискать личинки, собрать дрова, сплести корзину или навестить мать. Если культуры современных охотников-собирателей и деревенских обществ могут выступать надёжным источником для познания прошлого, то именно так и выглядел труд на протяжении десятков тысяч лет. Более того, дерево для изготовления лука, листья для крыши, птицы с перьями, брёвна, в которых водятся личинки, лоза для плетения корзин – всё это было доступно каждому. Земля, вода, растения и дичь находились в общинной собственности. Любой мужчина и любая женщина имели право на равную долю природы. Ни рента, ни налоги, ни дань не препятствовали людям делать то, что они хотели.

С возникновением государства со всем этим было покончено. В течение последних пяти или шести тысячелетий более 90 % всех когда-либо живших людей были либо крестьянами, либо представителями какой-либо другой подневольной касты или класса. С появлением государства обычные люди, стремившиеся воспользоваться щедротами природы, должны были получать на это чьё-то разрешение и платить взамен налоги или дань, либо отдавать дополнительный труд. Оружие и методы ведения войны и организованной агрессии были изъяты у обычных людей и переданы профессионалам – солдатам и полицейским, которых контролировали военные, религиозные и гражданские бюрократы. Впервые в истории появились короли, диктаторы, первосвященники, императоры, премьер-министры, президенты, губернаторы, мэры, генералы, адмиралы, начальники полиции, судьи, адвокаты и тюремщики, а также подземелья, тюрьмы, исправительные дома и концентрационные лагеря. Под опекой государства люди впервые научились демонстрировать покорность, унижаться, преклонять колени и пресмыкаться. Возникновение государства во многом стало для нашего мира нисходящим движением от свободы к рабству.

Как всё это случилось? Чтобы ответить на этот вопрос, придётся провести различие между тем, каким образом все указанные процессы первоначально происходили в определённых регионах мира, и тем, как они развивались впоследствии. Используя терминологию, предложенную Мортоном Фридом [Fried 1967], необходимо провести различие между происхождением «первичных» и «вторичных» государств. У первичных государств отсутствуют государства-предшественники, стимулирующие процесс формирования государства. Разумеется, постольку, поскольку ни одно общество не существует в вакууме, все процессы развития испытывают влияние взаимодействия с другими обществами, однако «существуют ситуации, в которых ни одна из внешних культур не является более сложной, чем данная, и эти ситуации можно назвать первичными».

Археологи тоже приходят к выводу, что существовало как минимум три центра развития первичных государств, хотя не исключено, что их было восемь. Три несомненных примера – это Месопотамия около 3300 года до н. э., Перу во времена жизни Иисуса Христа, и Мезоамерика около 100 года н. э. Практически несомненно, что в Старом Свете первичные государства возникли также в Египте (около 3100 года до н. э.), в долине Инда (незадолго до 2000 года до н. э.) и в бассейне Хуанхэ на севере Китая (вскоре после 2000 года до н. э.). В то же время вызывает значительные сомнения утверждение некоторых историков дописьменных эпох, что первичные государства возникли на Крите и в Эгейском бассейне около 2000 года до н. э., а также в районе Великих Африканских озёр около 200 года н. э.[24] Кроме того, ведутся споры о том, где возникло первичное государство в Мезоамерике – на равнинных территориях майя или на Мексиканском нагорье. К этому вопросу мы обратимся в следующей главе.

Возникновение первичных государств, по-видимому, лучше всего рассматривать в качестве результата интенсификации сельскохозяйственного производства. Как и среди охотников-собирателей, в деревнях, жители которых занимались сельским хозяйством, присутствовала тенденция к интенсификации усилий по производству продовольствия с целью нейтрализации репродуктивной нагрузки. Однако в отличие от охотников-собирателей земледельцы в благоприятных почвенных зонах могут интенсифицировать свои усилия в течение относительно длительного времени, не сталкиваясь с резким истощением окружающей среды и ущербом для эффективности. Поэтому оседлые жители деревень, занимающиеся сельским хозяйством, как правило, вырабатывают специальные институты, которые способствуют интенсификации, принося щедрое вознаграждение тем, кто работает усерднее других. Ключевой составляющей процесса, посредством которого формировалась государственная структура подчинения власти, была особая природа институтов, ответственных за вознаграждение тех, кто интенсифицировал производство в оседлых сельскохозяйственных деревнях, возникших в догосударственный период.

Лиц, занимающихся интенсификацией сельскохозяйственного производства, антропологи называют «большими людьми». В своей чистейшей и наиболее эгалитарной форме, наиболее известной благодаря исследованиям многочисленных групп в Меланезии и Новой Гвинее, «большие люди» выступают в качестве трудолюбивых, амбициозных и движимых заботой об интересах общества индивидов, которые уговаривают своих родственников и соседей работать на них, обещая затем устроить громадное пиршество благодаря появлению излишков продовольствия сверх необходимого – производством этих излишков и занимаются «большие люди». Во время пиршества «большой человек», окружённый своими гордыми помощниками, демонстративно перераспределяет – делит между присутствующими – горы еды и других подарков, не оставляя ничего себе. В определённых экологических условиях и в те моменты, когда велись военные действия, эти распорядители продовольствия могли постепенно возвышаться над своими последователями и формировать исходное ядро правящих классов первых государств.

Классическое исследование института «больших людей» выполнил антрополог из Гарвардского университета Дуглас Оливер, занимавшийся полевой работой среди народности сиуаи на острове Бугенвиль (Соломоновы острова). «Большой человек» у сиуаи именуется термином муми, и достижение этого статуса является главной амбицией каждого местного юноши. Молодой человек доказывает себе, что способен стать муми, работая усерднее других и тщательно ограничивая собственное потребление мяса и кокосовых орехов. В конечном итоге он убеждает жену, детей и ближайших родственников в серьёзности своих намерений, а те обязуются помочь ему подготовиться к первому пиршеству. Если мероприятие удалось, круг его сторонников расширяется, и юноша приступает к работе, готовясь к ещё большей демонстрации щедрости. Его следующим намерением становится строительство мужского «клуба», где смогут отдыхать его последователи, а гостей будут развлекать и кормить. По случаю освящения здания «клуба» устраивается ещё одно пиршество, и если он также окажется успешным, круг сторонников – людей, готовых работать ради грядущего праздника, – становится ещё больше, и нашего героя начинают называть муми. Что всё это даёт его сторонникам? По мере того, как пиршества становятся всё более масштабными, требования муми к своим последователям становятся всё более докучливыми, но одновременно растёт и общий объём производства продовольствия. Так что если сторонники муми время от времени и ворчат по поводу того, как тяжело им приходится работать, они всё же сохраняют лояльность своему патрону, пока тот продолжает поддерживать свою репутацию «великого кормильца» или наращивать её.

Наконец наступает момент, когда новый муми может бросить вызов другим, кто возвысился до этого статуса раньше него. Это происходит во время пиршества, именуемого муминай, на которое приглашается ещё один муми вместе со своими сторонниками. В ходе этого празднества ведётся подсчёт общего количества свиней, кокосовых пирогов и пудингов с саго и миндалём, которые хозяин-муми и его последователи раздают, и если приглашённый муми в течение примерно года не сможет устроить пиршество, по меньшей мере такое же расточительное, как у его соперников, это станет для него огромным социальным унижением и незамедлительно приведёт к лишению статуса муми. Принимая решение о том, кому бросить вызов, муми должен быть очень осторожен: ему нужно постараться выбрать такого гостя, чьё падение повысит его собственную репутацию, но избегать тех муми, чьи возможности дать достойный ответ превосходят его собственные.

По завершении успешного пиршества даже величайшему из муми всё равно предстоит до конца жизни трудиться и оставаться в зависимости от настроений и склонностей своих последователей. Институт муми – по меньшей мере в понимании Оливера – не наделяет носителя этого статуса полномочиями принуждать других к исполнению своих желаний и не позволяет муми добиться более высокого уровня благосостояния, чем у кого-то другого. Поскольку жизненной силой институт муми наделяет раздача продовольствия, великие муми на практике могут потреблять даже меньше мяса и других деликатесов, чем обычные, ничем не выдающиеся сиуаи. Среди каока, ещё одной народности Соломоновых островов, которой посвятил своё исследование Х. Ян Хогбин [Hogbin 1964], бытует такая поговорка: «Тому, кто устраивает пиршество, остаются кости и чёрствые лепёшки, а мясо и жир забирают все остальные».

Более того, муми не может почивать на лаврах, а должен постоянно готовиться к новым вызовам. Например, 10 января 1939 года на одном большом празднике с участием 1100 человек, хозяин торжества, муми по имени Сони, раздал 32 поросёнка и множество десертов из крупы саговой пальмы и миндаля. Однако сам Сони и его ближайшие последователи остались голодными. «Нам остаётся только съесть славу Сони», – сообщили по этому поводу последователи. В тот вечер, измученные неделями лихорадочных приготовлений, они говорили, что теперь, когда пиршество кончилось, они заслужили отдых. Однако рано утром их разбудил гулкий звук деревянных гонгов, доносившийся из помещения «клуба» Сони. Несколько заспанных последователей муми потянулись посмотреть, кто это там шумит – оказалось, что это был сам Сони, обратившийся к своим сторонникам с такими словами:

«Опять прячетесь в своих домах, опять совокупляетесь день и ночь, хотя нужно работать! Дай вам волю – вы бы до конца своих дней вдыхали запах вчерашней свинины, и чего ради? А я вам говорю, что вчера был не пир, а так, пустяки – вот дальше будет действительно большое пиршество» [Oliver 1955: 439].

Прежде муми были столь же известны умением заставлять людей не только работать на них, но и сражаться на их стороне. Колониальные власти пресекли войны на Соломоновых островах задолго до того, как Оливер проводил там свои исследования, однако память о муми-военачальниках всё ещё была жива среди сиуаи. По словам одного старика,

«в давние времена у муми было больше величия, чем сейчас. Тогда они были жестокими и безжалостными военачальниками. Они опустошали сельскую местность, а помещения, где они собирались со своими людьми, были украшены черепами убитых ими людей» [Oliver 1955: 411].

Воспевая дифирамбы своим муми, люди из прекратившего воевать поколения сиуаи называли их «воинами» и «убийцами людей и свиней»:

Громовержец, Сотрясатель земли,

Устроитель множества пиров,

Нигде не будет слышно звуков гонга, когда ты покинешь нас!

Воин, Щедрый цветок,

Убийца людей и свиней,

Кто принесёт славу нашим краям,

Когда ты покинешь нас? [Oliver 1955: 399].

Информанты Оливера сообщали ему, что в те времена, когда войны ещё велись, муми пользовались бо́льшим авторитетом. Некоторые муми-военачальники даже держали при себе одного или двух пленников, с которыми обращались как с рабами и заставляли работать в своих семейных хозяйствах. При этом обычные люди не могли «повышать голос на своих муми и злословить в их адрес без страха быть наказанными». Такая картина соответствует теоретическим допущениям, поскольку возможность перераспределять мясо, растительную пищу и другие ценные вещи идёт рука об руку с умением привлекать на свою сторону воинов, снаряжать их в битву и награждать боевыми трофеями. Соперничество между участвовавшими в войнах муми Бугенвиля, вероятно, должно было привести к формированию политической организации в масштабах всего острова к моменту прибытия туда первых европейских мореплавателей. Как указывает Оливер, «в течение определённых промежутков времени многие соседние деревни воевали друг с другом настолько регулярно, что возник некий общий тип ведущих войны регионов: в каждом из них поддерживался относительный гражданский мир и присутствовал один выдающийся муми, чья деятельность на военном поприще обеспечивала внутреннюю социальную сплочённость». У этих муми, чьё влияние распространялось на целый регион, несомненно, присутствовали определённые зачатки принудительной власти. Тем не менее подход к разделению общества на классы, основанный на разных властных прерогативах, у сиуаи по-прежнему проявлялся на зачаточном и эфемерном уровне. Об этом свидетельствует тот факт, что муми должны были предоставлять своим воинам проституток, которых приводили в мужские «клубы», и подарки в виде свинины и других деликатесов. По словам одного старого воина,

«мы злились, если муми не обеспечивал нас женщинами… Обычно мы совокуплялись с ними всю ночь напролёт и всё равно хотели ещё. То же самое с едой. В помещении, где мы собирались, было полно еды, и мы всё ели, ели, но так и не насыщались. Прекрасные были времена» [Oliver 1955: 421].

Кроме того, от муми, желавшего возглавить военный отряд, требовалась готовность лично выплачивать возмещение за каждого из своих людей, погибших в бою, а всякий раз, когда происходили поминки, он должен был предоставить собравшимся свинью. (По аналогии можно представить ситуацию, когда в интересах поддержания должного уважения к жизни обычных граждан мы должны заставить наших «больших людей» из политической и военной сфер выплачивать страховую компенсацию за каждого погибшего в бою из своего кармана.)

Вот ещё одна иллюстрация того, как военные вожди, занимавшиеся перераспределением ценных ресурсов, могли мало-помалу превращаться в правителей, наделённых постоянной властью и обладавших принудительным контролем над производством и потреблением. Примерно в 125 милях к северу от восточной оконечности Новой Гвинеи находится архипелаг Тробриан – небольшая группа расположенных вровень с морем коралловых островов, изучением которых занимался великий этнограф польского происхождения Бронислав Малиновский [Malinowski 1920 / Малиновский 2004, Malinowski 1922, 1935]. Общество тробрианцев было разделено на несколько матрилинейных кланов и субкланов с неравным статусом и привилегиями, посредством которых происходила передача по наследству доступа к сельскохозяйственным землям. По утверждению Малиновского, тробрианцы были «страстно увлечены сражениями» и вели «регулярные и безжалостные войны», отправляясь в открытое море на своих каноэ, чтобы торговать _{– а при необходи}мости и сражаться – с жителями островов, расположенных на расстоянии более сотни миль. В отличие от муми у сиуаи, у тробрианцев «большие люди» занимали наследственные посты – сместить их можно было только в результате военного поражения. Один из таких людей, которого Малиновский считал «верховным вождём» всех тробрианцев, властвовал над более чем десятком деревень, в которых в общей сложности проживало несколько тысяч человек. (Правда, реальный статус этого человека был не настолько высок, поскольку другие лица притязали на то, чтобы быть ему ровнёй.) В самых богатых и крупных субкланах вождество было наследственным, и тробрианцы связывали это неравенство возможностей с завоевательными войнами, которые велись много лет назад. Например, только вожди могли носить украшения из раковин определённой формы как знак высокого ранга, а любому простолюдину запрещалось стоять или сидеть в таком положении, при котором голова вождя находилась ниже, чем у какого-то другого человека. Малиновский сообщает, что видел, как все люди, находившиеся в деревне Буойталу, при протяжном возгласе «O гуйя’у!», возвещавшем о прибытии значительного вождя, срывались с террас своих домов, «словно подхваченные ураганом».

[23] Источник цитат в оригинале не указан. Одной из ключевых работ Фрейда, посвящённых эдипову комплексу и комплексу Электры, являются «Три очерка по теории сексуальности» (1905) – прим. пер.

[24] В начале I тысячелетия н. э. в районе Великих Африканских озёр происходила активная экспансия народов, говорящих на языках банту. Археологические исследования продемонстрировали, что в промежутке между 100 годом до н. э. и 300 годом н. э. они добрались до побережья Индийского океана (территория нынешних Кении и Танзании) и вскоре включились в международную морскую торговлю, однако возникновения полноценной государственности в этом регионе, скорее всего, не произошло. Крупнейшей новой политией, которая появилась на востоке Африки в начале христианской эпохи, была империя Аксум на территории нынешней Эфиопии, возникшая в I веке н. э. Однако в контексте используемого Харрисом различения первичных и вторичных государств империя Аксум с её связями с Египтом явно относилась к последней группе – прим. пер.