— Ничего! Я не знаю! Они просто появились! — Это было уже слишком. Она дошла до критической точки и больше не могла держаться ни секунды. Все ее усилия оставаться позитивной и оптимистичной пропали в мгновение ока. Мэри заставила ее бояться.
— Господи! — Кейн протянул руки, и она шагнула в его объятия, широко распахнув глаза, стараюсь не моргать. Бобби боялась, что если она закроет глаза, то из них потекут слезы, а плакать она не собиралась. Его свитер пах травами — чисто и надежно — он пах домом.
Несправедливо. Она хотела помочь Мэри, по-настоящему хотела, и вот — это. Что же дальше?
— Зачем она это делает? Чего она от нас хочет?
Кейн не ответил, только крепче прижал ее к себе.
Полчаса спустя, Бобби доела Kinder Bueno и запила его лимонной фантой, пока они ждали автобус.
— Лучше? — спросил Кейн.
— Немного, — покраснела Бобби. Ужас утих, хотя порезы не исчезли. Она не могла думать ни о чем кроме них. Еще одна невероятная вещь, произошедшая за последние три дня. И она была самой плохой — пострадало ее тело. Она чувствовала себя оскверненной, уязвимой, и это делало Мэри более реальной. Она не была каким-то туманным призраком, она могла добраться до них.
Он успокаивал ее, в свою очередь, демонстрируя выдержку. Он обратил внимание на то, что хоть порезы и были настоящими, она не испытывала никакой сильной боли, и все могло было быть намного хуже. Бобби хранила свои новые страхи при себе — ни к чему слова, шрамы на ее руках говорили обо всем.
— Прости, что сорвалась. — Она попыталась пошутить, но голос ее дрогнул. — Можем мы свалить это на резкое снижение сахара в крови?
Кейн улыбнулся. Ямочки на щеках.
— Думаю, можем. Вообще-то, принимая во внимание все, что случилось, мы еще неплохо держимся.
— Точно. — Бобби сглотнула готовые прорваться слезы. «Плакать — непродуктивно», — сколько раз она говорила это Нае, когда какой-нибудь случайный парень не отвечал на ее сообщения. — Может быть, если бы у нас было две недели, у нас было бы больше времени на то, чтобы сидеть, плакаться и утешать друг друга.
— Но все же, — Кейн допил свой второй Red Bull. — Если хочешь плакать, то поплачь. Этим утром я довольно-таки сильно взбил свою подушку.
— Это эвфемизм? — вырвалось у Бобби, о чем она тут же пожалела. Боже, теперь он решит, что она «дерзкая». Нет ничего хуже, чем быть «дерзкой».
Кейн выдохнул Red Bull через нос.
— Мило. Теперь понятно, чем вы там занимаетесь.
— Прости. Мне не следовало так говорить.
— Нет, все нормально. — Кейн открыл пачку Doritos. — Давай поговорим о чем-нибудь другом. Мы никогда ни о чем больше не говорили, кроме призраков.
Эта была истинная правда. На самом деле, кроме того, что он учился в Рэдли, ездил на небольшом ВМХ байке[12] и, вроде как, встречался с Грейс, она не знала о своем напарнике ничего. Только это. Оу, и еще про бурную семейную историю.
— Ты прав. Давай, расскажи мне что-нибудь.
— Например, что?
— Например, о себе. — Может быть, если она сосредоточится на нем, то не будет думать о порезах на руках. Одна мысль о них заставляла ее кожу покрываться мурашками. Просто думай о Кейне.
Снова пошел дождь — капли барабанили по крыше автобусной остановки, которую наполовину покрывали скользкие, мокрые оранжевые листья.
— Э-э, даже не знаю, — сказал он. — Я довольно-таки обыкновенный.
— Это вряд ли.
— Ну, я увлекаюсь спортом, искусством и фотографией. Если… знаешь… если он настанет, то в следующем году я собирался в университет изучать графический дизайн.
У Бобби загорелись глаза. Она проигнорировала часть, касающуюся Мэри. Просто думай о Кейне.
— О, круто. Я не думала, что ты «творческая» личность.
— Ха! Так себя называет мой учитель-хиппи по искусству. Почему ты так не думала?
[12] Прим. пер.: Велосипед для велотриала.