Когда гаснут факелы и гости расходятся, Евримах остается во дворце и делит ложе с Меланфо...
Отец убеждает меня выйти за Евримаха.
Мои женихи часто спорят — они хотят знать, с кем я делю ложе... Благодарение богам, что ни с кем из них...
Я была в саду у Лаэрта. Старик окончательно опустился. Он по-прежнему смотрит за садом и содержит его в порядке — впрочем, это скорее заслуга рабов, — но сам он стал грязен и неухожен. Он часто плачет, тоскуя по сыну и по умершей супруге, но с трудом вспоминает, что он — бывший владыка Итаки.
Я напустилась на рабыню, которая назначена ходить за ним, но она со слезами рассказала, что Лаэрт отказывается спать в постели и мыться. Он ночует в пепле у очага, а в теплую погоду — в куче листьев прямо под небом. Я зашла в его комнату — там стоит богатое ложе с новыми одеялами и подушками, которые я недавно прислала, но выглядят они так, словно до них никто еще не дотрагивался.
Мне жаль Лаэрта — он всегда был добр ко мне. Тоска по сыну сведет его в могилу, как она свела Антиклею. Я с трудом удержалась, чтобы не сказать ему, что Одиссей жив. Впрочем, он не поверил бы мне. А если бы поверил, то еще больше расстроился бы. Ведь это означает, что его возлюбленный сын, обитая достаточно недалеко от Итаки, за столько лет не дал себе труда навестить отца.
Лаэрт всегда был человеком со странностями. Он был плохим царем и еще в молодости добровольно отказался от трона; он был плохим мужем и добровольно ушел из семьи... Но сейчас он окончательно повредился разумом. Испуганный, жалкий, вечно тоскующий... Я смотрела на него, а перед глазами у меня стоял Телемах — как они похожи! Это лживая сплетня, что Одиссей — сын Сизифа. Я вижу в Телемахе кровь Лаэрта — на этом роде лежит проклятие.
Старейшины Итаки прислали ко мне своих послов, с ними пришел Ментор. Они требуют, чтобы я прекратила позорить память и ложе великого царя Одиссея и вышла замуж. Итака готова простить мне мое поведение, если я возведу на трон нового царя. Послы предлагают кандидатуру Антиноя, сына Евпейта, — среди моих женихов он считается одним из самых знатных.
Фидипп когда-то намекал, что брак с вдовой Одиссея — не единственная возможность стать властителем Итаки. Действительно, еще недавно старикам ничего не стоило бы изгнать меня и Телемаха на материк к Икарию и отдать власть любому из жителей острова. Но времена изменились, и сейчас за моей спиной стоят сто с лишним лучших воинов Итаки и окрестных островов. Они вовсе не жаждут уступать мой дворец человеку, избранному старцами, — многие из них не оставляют надежды воцариться здесь. А тех, кто такой надежды не имеет, вполне устраивает нынешнее положение вещей.
Старейшины не знают, кто из женихов — мой любовник. Думаю, они удивились бы, узнав, как я провожу ночи... Но я не стала разочаровывать их. Однако мне пришлось пойти на уступки. Я пообещала, что изберу себе супруга после того, как сотку саван для Лаэрта — он стар, и Аполлон в любой день может умертвить его своей неслышной стрелой. Долг невестки — позаботиться о достойном погребении свекра, бывшего царя Итаки.
В одной из комнат, примыкающих к мегарону, я приказала поставить ткацкий станок, и по вечерам, когда в доме появляются гости, они могут видеть меня за работой. Вся Итака говорит о замечательной ткани, на которой я решила изобразить подвиги аргонавтов. Но работа у меня спорится быстрее, чем мне бы хотелось, и по ночам я иногда распускаю часть того, что было сделано днем.
Телемах охотно пирует с моими женихами — ему нравится чувствовать себя на равных со взрослыми мужчинами и воинами. Я очень надеюсь, что это пойдет ему на пользу.
Для меня неприятной новостью стало, что Телемах прилюдно сомневается в отцовстве Одиссея. Не знаю, кто внушил ему эти мысли... Иногда он начинает пространно рассуждать о том, что ни один человек не может наверняка знать, кто его отец. Он говорит, что сыном Одиссея считает себя лишь со слов матери. Еще год назад меня оскорбили бы такие разговоры, но сейчас, когда вся Итака судачит о моих многочисленных женихах, не мне обижаться на это — я сама дала Телемаху повод сомневаться в моей добродетели... И все-таки сын не должен говорить о матери подобных вещей.
Во дворце теперь часто бывает Евмей — ведь по моему приказу свинопасы должны каждый вечер пригонять для гостей откормленного кабана. Иногда Евмей остается в пиршественной зале и садится в углу — рабыни подают ему хлеб и вино, как и другим гостям, а женихи, которые сами готовят мясо, выделяют ему его долю. Евмей ест и пьет с ними, но, мне кажется, он сильно не одобряет все, что происходит во дворце.
Вчера я усадила Евмея рядом с собой. Женихи еще только свежевали туши на заднем дворе, и нашему разговору никто не мог помешать. Евринома подвинула нам стол, принесла хлеб, сыр, оливки, вареные бобы, смоквы и яблоки... Меланфо подала серебряный таз для умывания и из золотого кувшина полила Евмею на руки. Потом принесла кратер с разведенным вином.
Я подумала, что в те времена, когда Одиссей жил дома, Евмея не слишком часто приглашали за стол — разве что Антиклея могла накормить его в сторонке.
— Евмей, ты хотел бы, чтобы Одиссей вернулся?
— Что ж, он хозяин...
— Но ты-то обрадуешься?
— Правду сказать, госпожа, ты мне доверяешь, отчета не спрашиваешь — я сам хозяйничаю. Так и при Антиклее было. .. А приедет Одиссей — начнет мешаться в мои дела... Но он — господин; вернется — я его встречу с радостью и буду верно служить...
Евмей помолчал, придвинул к себе блюдо с бобами и стал неспешно есть, как будто обдумывая что-то. Потом сказал: