Ллойд Джордж: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Деятельность Ллойд Джорджа в пору войны составляет, конечно, самую яркую главу его биографии. Ему было поручено снаряжение армии. После смерти Китченера он стал военным министром, а еще несколько позднее и главой правительства. В декабре 1916 года искусно заложенная мина взорвала правительство Асквита. Эта сложная история, в которой особую роль сыграл один из королей печати, канадский выходец, впоследствии получивший титул лорда Бивербрука, еще, кажется, не выяснена во всех подробностях. Асквиту был предъявлен заведомо неприемлемый ультиматум: Ллойд Джордж, угрожая своей отставкой, требовал передачи непосредственного руководства войной комитету из трех лиц без участия в нем самого Асквита. Первый министр, располагавший большинством в парламенте, подал в отставку, по-видимому, рассчитывая на то, что ему будет предложено образовать новое правительство. Но эта комбинация оказалась неосуществимой. Главой коалиционного правительства стал Ллойд Джордж.

Надежды, которые страна возлагала на его ум, таланты и энергию, были жизнью в общем оправданы. С точностью определить его роль в организации победы, однако, трудно. Друзья безмерно ее возвеличивают, враги отрицают (без всякого основания) даже личное мужество Ллойд Джорджа. Осторожные люди, как водится, «предоставляют судить истории». История почти за полтора столетия еще не выяснила с достоверностью, хорошо ли вел войну Вильям Питт. Будем надеяться, что в отношении Ллойд Джорджа она разрешит этот вопрос скорее.

V

Семьдесят миллионов людей было мобилизовано, тридцать миллионов ранено, восемь миллионов убито. Обошлись четыре года войны приблизительно в полторы тысячи миллиардов. Мирной конференции надлежало установить, для чего именно все это было сделано.

Ллойд Джордж одержал блестящую победу на декабрьских выборах 1918 года, — собственно, и побеждать было некого. Избирательная программа его после войны особенной сложностью не отличалась. В числе главных приманок было обещание «повесить Вильгельма II» — это почти одинаково улыбалось тогда и правым, и левым англичанам. Однако в речах и поступках Ллойд Джорджа в ту пору сказывалась и некоторая тревога. Во время войны все было ясно: нужно было победить врага. Теперь первый министр, видимо, сам не знал, что следует делать. По привычке он продолжал говорить о правах народов, но как будто не очень уверенно, без обычного своего красноречия. О правах народов другой голос тогда говорил звучнее. Вудро Вильсон уже плыл на «Вашингтоне» в Европу.

От меня весьма далека мысль иронизировать над трагической фигурой президента{6}. Это для каждого из нас значило бы прежде всего смеяться над самим собою. В лице Вильсона, едва ли не впервые в истории, «интеллигент» выступил в качестве распорядителя судеб мира. Вильсон был наш человек, пожалуй, в еще большей степени, чем деятели русской Февральской революции. Только положение его было несколько легче и благоприятней. У Временного правительства разоренной войною страны не было в распоряжении ни одного городового. Вильсон был почти неограниченный властелин почти всемогущего государства.

Я видел торжественный въезд президента Соединенных Штатов, оказанную ему небывалую встречу, — вероятно, Наполеона в дни его высшей славы так не встречали в мире. В этом порыве энтузиазма «аристократы мысли», вроде Ромена Роллана, слились с народной массой. И даже люди, не видевшие основания для особенного восторга, в меру своих сил восторг изображали. В Париже на пышно разукрашенном вокзале президента с распростертыми объятиями встретил престарелый французский диктатор.

Есть немало оснований думать, что все в Вильсоне было ненавистно Клемансо. Президент был для отставного якобинца символом разбитых иллюзий его собственной жизни. Основные идеи Вильсона, конечно, представлялись старику сентиментальной ерундой, притом ерундой чрезвычайно опасной. Четырнадцатью снарядами президента можно было раздробить не только Германию, но и союзные страны. Вильсон был вдобавок тот самый человек, который в 1915 году через три дня после потопления «Лузитании» сказал: «Мы слишком горды для того, чтобы воевать». Еще несколько раньше он по телеграфу поздравлял Вильгельма II с днем его рождения — это теперь было особенно некстати: германского императора предполагалось повесить за преступления, предшествовавшие поздравительной телеграмме президента. Вильсон, глава государства, разбогатевшего на войне, приехал заключать свой мир в разоренную, измученную Францию. Условия мира он, по-видимому, предполагал просто продиктовать Европе. Незадолго до конца войны президент дал интервью двум журналистам, сотрудникам «Matin» и «Petit Parisien». Интервью это не было и не могло быть напечатано, но французскому правительству оно, разумеется, тотчас стало известно. Вильсон говорил об условиях будущего мира так, точно Франции и Англии вообще не существовало на свете: «Я позволю...» «Я не позволю...» «Я допущу...» «Я не допущу...» Добавлю наконец (хоть эта частная человеческая подробность, конечно, не имеет большого значения), президент во время войны женился, женился по страстной любви и зачем-то вез с собой жену на Конференцию мира. Поездка политического триумфатора принимала характер как бы свадебного путешествия по залитой кровью Европе... Во всем изверившийся старик, ничего не ждавший от жизни, готовился к бою, затаив крайнее раздражение.

VI

Ллойд Джордж прибыл на конференцию со свитой из 200 экспертов, секретарей, чиновников, полицейских{7}. Лорд Каслри, английский делегат на Венском конгрессе, взял с собой в Австрию всего 14 человек.

Сравнение Парижской мирной конференции с Венским конгрессом уже стало в литературе банальным. Быт был много проще, маскарадов после мировой войны не было. Однако жили делегаты довольно весело. В «Majestic»'e танцевали почти каждый день. Здесь царила мисс Меган Ллойд Джордж; в честь дочери премьера гостиницу шутливо называли «Megantic»’oм — бывают и более удачные шутки. К пяти часам из отведенного ему особняка на улице Нито приезжал в гостиницу усталый, но живой и веселый, как всегда, Ллойд Джордж, пил чай, слушал валлийских певцов, кажется, и сам иногда пел: по словам его биографа, Ллойд Джордж поет «не хорошо, но сердечно». Менее занятые делегаты развлекались кто как мог. Бальфур, прежде игравший только в гольф, как раз в ту пору стал играть еще в теннис, — ему не было и семидесяти пяти лет. Лансинг изучал Бергсона. Генри Уайт, единственный человек в американской делегации, умевший говорить по-французски, показывал соотечественникам Монмартр. Угрюмый полковник Гауз, кажется, вовсе не развлекался: в номере 315 гостиницы «Крильон» он писал одну за другой докладные записки Вильсону, которых тот не читал: жена президента поссорила его на конференции с Гаузом, как впоследствии с другими преданными друзьями. Японские делегаты со своей обычной изысканной учтивостью{8} уклонялись и от не касавшихся их европейских дел, и от чуждых им европейских развлечений.

Были ли все эти люди подготовлены к доставшейся им задаче? Темперлей, наиболее серьезный из историков Парижской конференции, говорит, что делегаты подготовлены были плохо, особенно англичане и американцы. У историков менее серьезных в воспоминаниях участников конференции (особенно участников третьестепенных) можно найти большой запас анекдотического материала. Один из вершителей судеб мира в ответ на просьбу польской делегации организовать подвоз съестных припасов в Польшу через Данцигский порт посоветовал обратиться к итальянскому правительству, ибо порты на Средиземном море находятся в ведении Италии. Другой вершитель судеб мира после доклада о бедственном экономическом положении итальянского народа с участием рекомендовал итальянцам разводить возможно больше бананов, ибо бананы легко найдут спрос в Англии и в Соединенных Штатах: совершенно как в «Плодах просвещения» Во-во Звездинцев советовал мужичкам сеять мяту. Особенно много анекдотов можно найти в разных мемуарах о Ллойд Джордже. Марго Асквит говорит о его «патетическом невежестве в иностранных делах». Скажу, однако, по совести, ознакомившись с обличительными анекдотами: они, начиная с генерала Харькова, не слишком убедительны. На этой Конференции мира сам Гумбольдт оказался бы недостаточно осведомленным человеком, и Ллойд Джордж был не так уж не прав, когда впоследствии в палате общин огрызнулся в ответ на один из таких упреков: «Совершенно верно, я не знал, где находится Тешен, и никогда до того ни о каком Тешене не слыхал. Но давно ли и много ли знает о Тешене мой достопочтенный оппонент?» В конце концов, именно для Тешенов Ллойд Джордж и взял с собой в Париж несколько десятков экспертов.

Вообще нет ничего легче, чем ругать за «неподготовленность» участников Парижской конференции. Конференция эта, Венский конгресс демократии, была не лучше и не хуже других конференций. Люди, обличающие невежество ее руководителей, вероятно, историю тех конгрессов знают недостаточно хорошо.

Все три кандидата на роль Александра I в Парижской конференции мира были, разумеется, очень выдающиеся люди и делали они что могли. Вильсон работал в Париже как вол. Но дело, выпавшее на их долю, было выше человеческих сил. В газетах того времени, в некоторых книгах (у Диллона) можно найти полное расписание дня президента Соединенных Штатов. Вот это расписание от одиннадцати до часу дня в день 18 апреля:

11 часов. Китайский делегат представляет президенту свою делегацию. 11 ч. 10м. Маркиз де Вогюэ сообщает президенту пожелания французского национального конгресса об устройстве левого берега Рейна. 11 ч. 30м. Ассирийская и халдейская делегации приносят президенту воззвания своих народов. 11 ч. 45 м. Далматская делегация сообщает президенту о результатах плебисцита в Далмации. 12 ч. Представитель Республики Сан-Марино подносит президенту диплом на звание почетного гражданина Республики. 12 ч. 10 м. Швейцарский министр иностранных дел является к президенту по делам, касающимся Швейцарии. 12 ч. 20 м. Делегатки американской Лиги женских тред- юнионов заявляют президенту о чаяниях их Лиги. 12 ч. 30 м. Константинопольский патриарх свидетельствует президенту почтение. 12 ч. 45 м. Албанский делегат излагает президенту требования Албании...

Какой мудрец мог знать эти ассирийские, халдейские, албанские, далматские и всевозможные другие дела? На каком поприще можно было приобрести такие познания? И у кого голова не пошла бы кругом от бесконечных воззваний» чаяний, заявлений, пожеланий, требований, из которых вдобавок одна половина совершенно исключала другую. В пять — десять минут надо было схватить содержание того, что на чужом языке рассказывали неизвестные люди, и каждой делегации надо было ответить, не сказав какой-нибудь чудовищной глупости. Так жизнь шла изо дня в день. Три старых человека в подобной обстановке решали судьбы вселенной. Клемансо, только что тяжело раненный анархистом, с пулей в груди, в свои 80 лет с раннего утра (он вставал в пять часов) до поздней ночи принимал делегации, читал докладные записки, сравнивал одни требования с требованиями противоположными, резюмировал содержание тех и других на заседаниях, выслушивал мнения экспертов, обычно между собой несогласные, принимал решение, наиболее соответствовавшее интересам Франции, отстаивал его, обсуждал компромиссы и выносил на себе всю тяжесть председательской работы, сочетая ее со всей работой правительственной, в ту пору особенно трудной. Какой-нибудь трансильванский делегат, ничего, кроме трансильванских дел, не знавший, являлся к руководителям конференции, бормотал что-то на языке, напоминавшем французский, а затем в мемуарах язвительно потешался (вероятно, еще и привирая) над незнанием трансильванских дел, которое обнаружил тот или другой член «Совета Четырех», «Данцигский порт на Средиземном море», вероятно, исходивший от человека, доведенного делегациями до полного одурения, представлял собою случай исключительный... Надо прямо сказать: какой бы плохой мир ни заключали эти люди, но уж если чему удивляться, то не их промахам, а скорее их способностям, их необычайной выносливости и тому, что они все трое не сошли совсем с ума на этой Парижской конференции.

VII

Официально судьбы вселенной решались на общих собраниях конференции. Но о них серьезно говорить не приходится. Лансинг, американский министр иностранных дел, в своей книге называет эти собрания «фарсом». И трудно, конечно, назвать их иначе.

В пышной Salle de l’Horloge министерства иностранных дел торжественно рассаживались делегаты тридцати государств. В назначенный час Клемансо выходил из внутренних покоев и тяжело опускался в свое раззолоченное кресло, положив на стол руки в легендарных серых перчатках. Его вид («почти дьявольский», говорит свидетель) сразу всех замораживал. По словам Лансинга, кто видел Клемансо в роли председателя общих собраний конференции, тот легко поймет, почему прозвали тигром этого столь блестящего и обаятельного в частной жизни человека. Всякий опытный председатель знает небольшие фокусы, при помощи которых очень облегчается вынесение желательных резолюций на многолюдных и косных собраниях, знает, когда нужно сказать «кто за это, прошу поднять руку», а когда «кто против этого, прошу поднять руку». Но на конференции, почти сплошь состоявшей из присяжных политиков, подобных трюков было бы, конечно, недостаточно. Надлежало выработать новые методы, и Клемансо в своей председательской роли, можно сказать, превзошел сам себя. В нескольких словах он докладывал вопрос, подлежавший обсуждению высокого собрания, и затем читал то решение, которое представители пяти великих держав «предлагали» высокому собранию принять. Закончив чтение, Клемансо без Малейшей остановки произносил одно слово «adopté»{9} и переходил к следующему вопросу.

На первом общем собрании этот способ обсуждения проблем мировой важности вызвал вначале глубокое изумление конференции. Придя в себя, наиболее авторитетные из делегатов малых стран стали заявлять о своих правах. Гиманс Брэтиану, Венизелос, урывая секунду между чтением и «принято», учтиво просили г-на председателя разрешить им высказаться по обсуждаемому вопросу. Клемансо тяжело поворачивался в кресле, смотрел стеклянными глазами на желавшего высказаться делегата, точно тот совершал чрезвычайное неприличие, и мрачно давал ему слово. Во время этого слова председатель конференции разговаривал с соседями, изучал потолок залы или делал вид, будто спит. Если слово хоть немного затягивалось, Клемансо начинал проявлять признаки раздражения, затем многозначительно приподнимался в кресле, глядя в упор на делегата. Охота говорить проходила, делегат скоро замолкал, и председатель, не отвечая ни одним словом на представленные ему соображения, произносил: «Personne ne demande le parole?.. Adopté»{10}. Иногда он говорил: «Adopté»... и не дожидаясь конца речи оппонента.

Со своим авторитетом национального героя греческий премьер решился было настаивать на свободном обсуждении вопросов, — Клемансо резко его оборвал: «Милостивый государь, у нас нет времени... Да вы и сами не знаете, что говорите»... Венизелос мог только ответить не то иронически, не то растерянно: «Merci... Merci...»{11}

«Для того чтобы так вести заседание, — замечает с полускрытым восторгом Лансинг, — нужен был именно Клемансо. Никогда президент Вильсон не позволил бы себе так поступать... Сомневаюсь и в том, чтобы так мог поступать Ллойд Джордж»... Лансинг добавляет, что высокое собрание было возмущено до последней степени «неслыханным поведением председателя». «От Клемансо мы ничего и не ждали!.. Но как Вильсон это терпит?» — с негодованием говорили в частных беседах делегаты малых стран.

Для Вильсона и Ллойд Джорджа этот способ председательствования тоже был, кажется, полной неожиданностью. Они, однако, терпели. Вильсон, вероятно, предполагал, что сам лучше кого бы то ни было другого сумеет защитить права малых народов на заседаниях «Совета Четырех». Что же касается Ллойд Джорджа, то он, я думаю, испытывал чисто спортивный восторг при виде действий Клемансо (который вдобавок принимал на себя, и притом вполне равнодушно, все раздражение представителей малых государств). Должно быть, и сам Ллойд Джордж считал неработоспособными общие собрания конференции: при нормальном ведении дебатов ни один делегат, вплоть до эмира Фейсала в расписном тюрбане, не отказал бы себе в удовольствии поговорить, и вместо полутора тысяч заседаний, образующих Парижскую конференцию 1919 года, их было бы тысяч пятнадцать.

VIII

На тенистой Place des Etats-Unis Рафаэль Бишофсгейм, банкир, мечтатель, политик и астроном, сын немца, по рождению голландец, бельгийский администратор и французский депутат, выстроил дом-дворец. Против этого дома, на высоком пьедестале, Лафайет, подняв к небу левую руку, с мужественно-сладким выражением на лице здоровается с Джорджем Вашингтоном, — я всегда удивлялся, отчего этот памятник сделан из бронзы, а не из шоколада. Когда-то, в XVIII веке, здесь вода струилась из фонтанов в резервуары Шайо и тянулись сады Société de la Charité Maternelle{12}. Председательница этого общества, молодая королева Мария-Антуанетта, приезжала сюда отдыхать, умиляясь восторженным приветствиям своего доброго народа... Место, таким образом, во всех отношениях символическое, и судьба хорошо поступила, родив Лигу Наций{13} в доме Бишофсгейма, снятом в 1919 году для президента Соединенных Штатов.

По-настоящему судьбы вселенной решались не на общих собраниях конференции, а здесь, в библиотеке первого этажа. Сюда приезжали на заседания к Вильсону Ллойд Джордж, Клемансо и Орландо.

Подробности этих собраний, те сцены, которые здесь происходили, быть может, никогда не станут известными истории. Но общую картину заседаний «Совета Четырех» мы знаем: она сводилась к упорной глухой борьбе Клемансо с Вильсоном. Ллойд Джордж был примирителем. Орландо почти не вмешивался в дела, не касавшиеся непосредственно Италии.

Вильсон вносил предложение в духе своих четырнадцати пунктов. Клемансо его отвергал. Ллойд Джордж, со свойственными ему умом, чутьем, гибкостью, искал и находил компромиссное решение. Он, собственно, переводил с одного языка на другой — переводил с житейского на идеалистический. В историческом отношении его роль на Конференции мира едва ли является выигрышной. Клемансо твердо знал, чего хотел. Вильсон если не знал, то чувствовал. Ллойд Джордж действовал почти по вдохновению. За него, разумеется, работала инерция вековой британской политики. Но все личное в его поступках было, по-видимому, импровизацией. Зато в практическом отношении, в качестве морального переводчика, он был совершенно незаменим, и оба его партнера отлично это понимали. Когда в трудную минуту Ллойд Джорджу понадобилось уехать в Англию, Вильсон и Клемансо письменно его просили ни в каком случае их не покидать.

Кто победил в странной игре, шедшей в течение нескольких месяцев в библиотеке Рафаэля Бишофсгейма? Это также «выяснит история». В Версальском договоре зло тесно перемешано с добром. Многое в трактате 1919 года проникнуто несомненным идеализмом, — правда, с некоторой особенностью: осуществление получили в договоре только те выводы из общих идеалистических предпосылок, которые находились в согласии с интересами держав-победительниц. Но и таких выводов было довольно много. Чрезмерно суровые критики дела Парижской конференции исходят из того предположения, что чудовищная война могла закончиться превосходным миром. Предположение по меньшей мере «оптимистическое».

Замученный президент, конечно, сдал многие из своих позиций. По свидетельству ближайшего его советника, в Америке Вильсон твердо рассчитывал на идеализм союзных правителей. В Европе он узнал их поближе. В своем заключительном обращении к Парижской ассоциации политических наук, говорит его восторженный биограф, «президент заявил с явной скорбью, что человечество, кажется, еще не готово к новому дню». К этому ценному выводу, пожалуй, можно было прийти с меньшей затратой душевных сил. Споры Вильсона с Клемансо в доме Бишофсгейма иногда принимали чрезвычайно бурный характер. По уклончивому указанию того же Лансинга, во время одного из этих споров знаменитые противники потеряли самообладание и заседание пришлось прервать, — «это был неприятный эпизод». Душевное состояние президента становилось все тяжелее, В одну из гневных своих минут он изругал Герберта Гувера, который произнес перед ним слово «компромисс». Вильсон, умный, порядочный и благородный человек, по-видимому, пытался сам себя убедить, что в Версальском договоре нет компромиссов. Лишь болезненным состоянием можно объяснить и его страстный протест по поводу «несправедливых претензий Италии на Фиуме»: все остальное в мирном трактате было, очевидно, справедливо, вот только Фиуме президент никак не мог стерпеть (с Орландо было легче иметь дело, чем с Клемансо). Нервы президента Вильсона не выдержали страшного напряжения. Истерический припадок рыданий на митинге в Пуэбло, с которого началась болезнь, унесшая его в могилу, был, вероятно, результатом огромного морального разочарования и тяжкой душевной усталости от Парижской конференции мира.

[6] В свете новейших биографических трудов личность Вильсона бесспорно много выиграла.

[7] Несмотря на негодование против «тайной дипломатии» и на тесную дружбу союзников, обе гостиницы британской делегации («Мажестик» и «Астория») находились под тщательным наблюдением сыщиков Скотленд-Ярда. «Опорожнение корзин для бумаги было делом большой важности», - вспоминает Сислей Хаддльстон.

[8] Маленькая подробность: в день торжественного возвращения с фронта союзных войск единственным зданием в Париже, которое выставило и русский флаг, было японское посольство.

[9] Принято.

[10] Никто не просит слова? Принято.

[11] По словам Лозанна, после заседания Венизелос подошел к Клемансо и сказал ему: «Я вижу, г-н президент, что я не пользуюсь вашими симпатиями?» «Совершенно верно, я вас недолюбливаю», — ответил французский премьер. «Могу я узнать почему?» — «Нет, я предпочитаю «не любить вас, не объясняя причин»... Журналисты тогда объясняли резкость Клемансо будто бы чрезмерно предупредительным отношением греческого делегата к Вильсону.

[12] Общества материнского милосердия.

[13] Проект «Конвенанта» был, впрочем, написан Вильсоном ещё в первой его резиденции на улице Монсо.