Шиш вам, а не Землю!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все эти парни с тупым изумлением смотрели на разбросанные по столу карты и не могли сообразить, как тупая деревенщина, типичный крестьянин, которого они углядели в Ральфе, смог обыграть их, битых шулеров и мошенников. И, так и не придя к какому-нибудь логическому умозаключению на этот счет, они, в конце концов, начали с пугающей медлительностью подниматься из-за стола.

— Эй, ребята, сбавьте обороты и выпустите пар. Это всего лишь игра! — пришел я на помощь другу и попытался разрядить, таким образом, обстановку.

Но все было тщетно. Мои старания оказались сродни гласу вопиющего в пустыне и потому пропали втуне. Бандиты уже смотрели на Ральфа — главного виновника их плохого настроения, как на покойника, внутренне они уже вполне созрели для предстоящего «мокрого» дела. Поставщик их позора сидел на расстоянии вытянутой руки и почему бы было не воспользоваться данным обстоятельством.

Лишь только товарищи Ральфа по столу встали со своих мест, в затхлом помещении казармы, насквозь провонявшей солдатским потом, портянками и кислым хлебом, воцарилась мертвая тишина. А в дальнем углу, вдруг, кто-то принялся читать нараспев заупокойную молитву, явно опережая события и время и потому нещадно греша этим.

Я сделал шаг назад, как мне казалось, совсем незаметно, вцепился пальцами в толстый металлический прут спинки кровати, который, начнись всеобщая потасовка, мог очень пригодиться мне.

Ральф без видимого волнения глядел в лица тех, чьей жертвой ему предстояло стать в ближайшее время. По внешнему виду так он вообще казался агнцем божьим, послушной овечкой, идущей на заклание и, что-то даже не от мира сего сквозило в облике моего приятеля. Какая-то загадка, запредельная таинственность и безмятежность.

Что меня особенно позабавило. Ведь я-то видел, как без каких бы то ни было колебаний мой дружок взорвал своего командира. А потому я как никто в этом прекрасном казарменном сборище с-зомби знал истинную сущность своего друга, записного ублюдка. Вкупе с открывшимся мне внезапно виртуозным мастерством умением играть в карты мой знакомый представлял собой весьма и весьма мерзкую личность. А его безусловная способность прикидываться безмятежным простачком, в то время как все уже тряслись кругом, словно осиновые листья, превращала Ральфа вообще, на мой взгляд, в монстрическую личность.

Если мой приятель и разыгрывал из себя чокнутого недоумка, так это не помешало ему увернуться от табурета, который запустил в него один из тех, кому не повезло в карты. Выигрыш, сосредоточенный сегодня в руках Ральфа, сделал небезопасным его дальнейшее существование в казарме.

Табуретка же запущенная в Ральфа и просвистевшая мимо него, навернула меня. И я, получив ею по башке, свалился замертво там, где и стоял, не успев даже пикнуть.

А последнее что я увидел перед своим начинающим смыкаться взором, это некоторые мизансцены начинающейся всеобщей катавасии, казарменной потасовки, в которой приняли участие все без исключения с-зомби. А еще я увидел, как вбегали в распахнутые настежь двери военные полицейские, призванные, собственно, следить за порядком в среде всего того сброда, который и представляли собой подразделения с-зомби.

Лицо мое заливали потоки крови, которая хлестала из рассеченной головы, а вокруг военные дубинками учили наиболее упрямых драчунов, да и тех, которые не дрались, но просто подвернулись под руку полицейским.

41

Очнулся я лишь тогда, когда мне кто-то наступил ногой на живот. Чья-то нога, обутая в военный тяжелый башмак, пристроилась на моем животе в районе пупка и ни за что не хотела расставаться с ним. Тогда я вцепился зубами в надоедливую ногу и не отпускал ее до тех пор, пока не оторвал от штанины, мной укушенного, здоровенный клок материи. Еще немного погодя я уже оказался на ногах и, раздавая тумаки направо и налево, успел здорово порезвиться, а заодно и отомстить за рассеченную голову, прежде чем полицейским удалось разогнать нас окончательно, по нашим вонючим углам.

К тому времени кровь из раны на моей голове перестала течь и вообще рана оказалась пустяковой царапиной, которую впоследствии смог легко залатать наш полковой хирург по прозвищу Ветеринар. Ветеринар сумел наложить сорок шесть швов и даже выразился в том смысле, что видел травмы и похлеще. А с такой пустяковой ссадиной, как у меня, по мнению хирурга, не стоило и обращаться в санитарную часть, так как такой хреновиной я только отвлекаю людей от серьезных дел.

Но мне-то уже было известно, какими «делами» занимался этот коновал, когда у него не было пациентов. Чистый медицинский спирт, да старые, наспех размоченные в теплой воде горчичники на закуску — вот и все дела нашего Ветеринара в свободное от работы время.

К вечеру наш эскулап, бывало, так надирался своего спирта, которого у него было невпроворот, что с трудом попадал в дверь казармы. И на койку его уже относили двое дневальных, менее пьяные, чем он, а потому более скоординировано держащихся и называющих его почтительно «док» и «мистер», невзирая на всего лишь ветеринарское образование последнего.

Ну, насчет «мистера» не берусь судить, но до того, как стать доком, он целых двадцать семь лет проработал портным. И потому надравшись, как следует, после памятной драки, он наложил на моей голове латку по всем правилам портняжного мастерства.

Эта латка, вырезанная из шкуры некоего местного экзотического животного, так и осталась у меня на темени, как память о той драке и портняжном прошлом дока. И теперь, когда я снимаю за обедом с головы пилотку и склоняюсь к своей плошке с едой, эта латка весело посверкивает на удивление остальным бойцам всеми своими 62-мя разноцветными чешуйками кассиопейского окуня, что занесен нынче в Красную книгу, а прежде был на грани исчезновения.

Но чешуйки были потом. А вначале, после того как мне крепенько врезали табуретом, над моими боками хорошо поработали эти парни из военной полиции. Они словно сбрендили и, судя по их усердию, в тот вечер приняли меня за зачинщика драки. А потому в выражениях, отпускаемых на мой счет в процессе воспитательной работы, учиненной надо мной, они не стеснялись.

И всякий раз, лишь только я заползал под кровать, они меня вытаскивали оттуда за ноги и снова нещадно били-учили. И дело даже дошло в какой-то момент до того, что я начал тихонько материться. В общем, непруха в тот день привязалась ко мне крепенько и лишь потому я начал выкрикивать, в конце концов, что я здесь не причем и вообще я не местный. А в с-зобби попал случайно.

Тогда у них возникла идея, что я хочу дезертировать и оттуда. Из с-зомби. И начали все сначала. Но, что меня особенно удивило, так это то, что дружок мой, Ральф, из-за которого, собственно, и началась вся заваруха, этот кретин даже не дернулся, когда меня поволокли к патрульной машине, стоявшей тут же, неподалеку от казармы. Вот блин! Единственное, что меня несказанно утешило в создавшейся ситуации, так это то, что гимнастерка на груди Ральфа заметно оттопыривалась, недвусмысленно намекая этой неровностью, что мой приятель до прибытия патруля успел запихать в пазуху большую часть выигранных денег. А значит, отмутузили меня не зря и в дальнейшем было, чем залечивать раны.

Меня отвезли к зданию санчасти и бросили у ее входной двери, поленившись даже занести внутрь. Таким образом, превозмогая боль и охватившую все мое существо по понятным причинам слабость, мне пришлось заползать внутрь самостоятельно, так сказать, своими силами, где я и узрел пьяного врача, спавшего сном младенца прямо на своем рабочем месте — операционном столе.

Ошеломленный и деморализованный отсутствием логики в том, что люди в обиходе привыкли называть жизнью, я быстренько растолкал доктора, попутно дав ему понюхать нашатыря, и принялся оттеснять его со стола. И, когда, в конце концов, рефлексы медика возобладали над животными рефлексами спанья, он выполнил свои профессиональные обязанности, а мою голову с тех пор, как вы знаете, украшает большая квадратная латка, переливающаяся всеми цветами радуги — лоскут кожи морской рыбины.

Мало того, что я стал красивее, так я еще и остался жив.

Впоследствии меня обвинили в том, что я поднял со стола и заставил сделать себе хирургическую операцию человека, которому в данный момент самому делали операцию. Это вопиющая клевета и необоснованные нападки моих недоброжелателей, скорее всего вражеских шпионов. Хотя, с другой стороны, действительно, тот тип, которого я поднял, был подключен к анестезирующему аппарату, но вряд ли только одно это обстоятельство могло повлиять на суд, который мне устроили всего лишь через неделю после проведенной мне той операции.

О, вы не знаете, что такое дисциплинарный батальон, да еще в том виде, в каком он наличествует в подразделениях с-зомби, господа! Штука эта, в общем, скажу я вам нелицеприятная. Но тюрьма, которая существует еще и в этой душегубке — вообще, ад кромешный.

Не успел я очухаться от тумаков полицейских и сделанной операции, как вашего покорного слугу бросили на холодный, цементный пол карцера, предварительно заковав в кандалы. И пригрозили, что, если я буду просить есть, меня отмутузят так, что прежние мои злоключения покажутся мне невинной детской забавой, не более.

В полной темноте лежал я на нарах и вспоминал те веселые денечки, когда служил в КГРе под руководством добрейшей души человека майором Середой. И пусть в прежние дни этот почтенный и уважаемый мной во всех отношениях человек казался мне через чур строгим и требовательным, педантичным даже до крайности. Сейчас в этом душном и вонючем подвале, в свете последних нелицеприятных событий, случившихся со мною, Семеныч виделся мне этаким рыцарем на коне, нимбоносным ангелом, крылатым существом, сошедшим с небес на грешную землю, чтобы удивиться творящимся здесь со мной безобразиям.

Во всяком случае, с тем зверьем, что охраняли меня теперь, майора сравнить было нельзя. Да, майор Середа был требователен и принципиален, но эти скоты с перекошенными в хронической злобе лицами и охранявшими меня теперь, ни в какое сравнение не могли идти с порядочным и честным Семенычем.

Я сразу объявил забастовку. Каша, которую мне подали, в конце концов, после обеда, показалась мне недоваренной, а прислуживающий персонал недостаточно учтивым. В первый же день нахождения в своей новой тюрьме я написал жалобу директору тюрьмы, в которой объяснил негодяю, что, если он и дальше будет так содержать своих заключенных, это выльется для него в непредсказуемые последствия. Я требовал в своем письменном послании, чтобы директор принял безотлагательные меры по улучшению условий содержания заключенных.