Мрачная трапеза. Антропофагия в Средневековье: читать начало книги онлайн

В начале XI века мы находим упоминания эпизодов антропофагии в хрониках Адемара Шабанского, который рассказывает о неурожае, поразившем земли вокруг Ангулема в предыдущем веке (1015–1028); указания на последующие эпизоды каннибализма появляются и в его проповедях. Радульф Лысый щедр на упоминания о гнусный застольях относительно 1005 и 1033 годов[22].

После XI века сообщения о похожих случаях не исчезают, но географическая ось частоты случаев перемещается, следуя за зонами, пораженными голодом. Согласно брату Салимбене Пармскому, голод в Апулии и Сицилии в 1212 году доводил жителей до внутривидового каннибализма[23]. Мартин Кромер отмечает случаи антропофагии и некрофагии во время неурожая в Польше в 1315-м; а на английской территории сходные эксцессы упоминаются в периоды нищеты с 1315 по 1318 год в «Жизнеописании ЭдуардаВторого», написанного около 1325–1326 года свидетелем неурожая, и в «Анналах Бормендси», что опираются в своем описании на источники предыдущего века[24].

3. Кара небесная

Природные бедствия – gesta Dei, следующие за тревожными и таинственными знаками небесной воли, разрушительная потеря баланса и изменение ритма природы, ниспосланные с небес людям в наказание: голод есть ни что иное как последствие целого ряда катастроф, направленных ревнивым и раздражительным Богом на верующих, не желающих выполнять его предписания (великий голод часто упоминается в Евангелии от Луки 15:14: facta est fames valida).

Описания антропофагии не чуждаются этой интерпретации, наоборот, они являются ее существенной частью: антропофагия может быть одним из пророческих знаков (лат. signa), что предсказывают космические бедствия, или наивысшим последствием небесного гнева, который посылает засуху, потопы, рои саранчи, войны, разорения, катаклизмы и неурожаи, заставляя людей прибегать к гнусным практикам некрофагии и каннибализма.

Этой логике отвечают уже первые исторические свидетельства: Евсевий Кесарийский видит главную причину неурожая в «спеси по отношению к Богу» тирана Массимино Дазы, преследователя христиан[25]. Таким же образом карательные механизмы и эсхатологические предсказания характеризуют свидетельства Иеронима, Идацио и Исидора. Таким же образом в диалогах Закхея и Аполлония мерзкие застолья, во время которых потребляют человеческую плоть, предсказывают надвигающийся конец света, возвращение пророка Илии и последующий приход Антихриста, что возродит преследования христиан, привлекая в свою орбиту евреев, еретиков и язычников[26].

Задержка явления Господня в реальной жизни не ослабляла пророческой драматичности, которой были окружены описания катастроф вплоть до того, что в последующих хрониках пророчества и возмездия продолжают следовать бок о бок с описаниями голода и его каннибальскими последствиями. Таким образом, согласно «Мозельским анналам», великий голод (лат. fames maxima) 793 года, который сподвиг голодающих поедать себе подобных, был вызван грехами этих самых несчастных[27].

В текстах Адемара Шабанского мы находим идеальный пример подобной интерпертации событий, в котором рассказ об антропофагии служит политическим целям автора. Хроники почти всегда скрывают политический интерес, ответственный за формирование образа каннибализма в сознании читателя. Обычно развитие мысли автора обсуловлено одной из двух причин: либо слухи об эпизодах антропофагии позволяют ему предложить свою интерпретацию событий, либо, наоборот, принятая им трактовка исторических происшествий дает повод для включения случаев каннибализма в хронику. А в последнем случае автор может даже сдвинуть их во времени, действуя в своих интересах.

В примере, что мы рассмотрим, анахронизм эпизодов людоедства можно считать гибридом двух процессов. Речь идет об описании голода в период княжества принца Альдуина – ситуация была настолько тяжелой, что люди оказались вынуждены питаться «человеческой плотью словно волки»[28]. Согласно монаху, голод является пагубным последствием грехов самого принца: он отказался возвращать монахам Шарру драгоценный фрагмент Животворящего Креста, который они временно одолжили городу Ангулем, чтобы защитить его от норманнов. По словам автора, когда в городе разразился город, у принца появились симптомы болезни, поразившей его на целых семь лет, вплоть до момента, когда, за год до своей смерти, принц не решился вернуть аббатству реликвию.

Альдуин умер в 916 году, следовательно, он должен был вернуть Крест в 915-м. Если неурожай продлился 7 лет, как утверждает Адемар, голод должен был начаться в 908 году, но в хрониках и анналах мы не найдем подобных упоминаний в связи с 908 годом. В «Анналах Святой Колумбы из Санса», однако, есть упоминание о fames maxima в 910 году: его идентифицируют с тем же периодом голода, который описал Адемар, датировав годом ранее[29]. Второе предположение кажется все же более правдоподобным.

В начале своей истории Адемар приписывает Альдуину перестройку городских стен, которую в 868 году выполнил его отец. И все же верный ход и хронология строительных работ были, без сомнений, известны монаху, так как он упоминает о них в одной из копий «Ангулемских анналов», выполненных его рукой. В том же манускрипте и относительно того же года (868) монах приводит драматичное описание каннибализма, добавляя к нему кое-что от себя: копируя часть, описывающую поедающих и съеденных, он заменил множественное число homines на unus homo, трансформируя новость о распространенной практике в событие единичное, что, скорее всего, ему казалось более вероятным[30].

Возможно, описания неурожая и событий 868 года, о которых Адемар узнал (по крайней мере) через «Ангулемские анналы», вдохновляли его во время работы над собственной хроникой: то, что он описывает, следовательно, является ничем иным как голодом 868 года. С легкой руки мемуарист изменяет дату, чтобы связать событие с болезнью (и виной) принца[31].

К счастью, «неточность» не бросалась в глаза современникам, так как за ней скрывалась воля божья: кража священных ценностей и противостояние церковнослужителям и аббатам вызывают гнев небес, и смерть ждет не только виновных князей, но и их подданных. В этом состояла вся суть случившегося, которую необходимо было передать, понять и усвоить.

Адемар при случае незамедлительно упоминает каннибализм: в одной из его проповедей есть отрывок, где голод ударяет по населению, доводя его до людоедства, и это событие интерпретируется как последствие безответственности господ по отношению к отлучениям от церкви, провозглашенным в ходе Мирных Синодов (Concilio di Pace / Tregua di Dio)[32].

Даже Радульф Лысый не избегает сверхъестественной и карательной трактовки катастрофы, описывая нищету 1032–1033 годов как «мстительный неурожай»: «казалось, будто бы элементы находились меж собой в борьбе, в то время как было ясно, что они карали людскую спесь», порождая «хаос», который, как можно было подумать, подводил «человечество к его концу»[33]. Мрачным крещендо становится переход автора к описанию мерзкой пищи, которую поглощали несчастные: «народ, съев четвероногих и птиц, начал питаться любой доступной плотью, даже падалью и другими отвратительными вещами». Под «отвратительными вещами» автор понимает в том числе каннибализм – «в те времена – о несчастье! – дикий голод заставлял людей поглощать человеческую плоть».

При таком апокалипсическом сценарии, на самом деле, «даже трупы доставали из могил, чтобы утолить голод. […] Это нездоровое исступление дошло до того, что брошенный скот был в большей безопасности, чем человек», и человеческая плоть стала предметом торгов наряду с любым другим товаром:

По прошествии нескольких веков с неменьшей тревогой английские хронисты описывали последствия природных катаклизмов: неурожай, поразивший английские территории с 1315 по 1318 год, во времена правления Эдуарда II. Не обошли они вниманием и последующие ужасающие случаи каннибализма – засвидетельствованные в «Анналах Бормендси» и упомянутые в «Жизнеописании Эдуарда Второго» (1325–1326) – поданы как плод божественной воли, направленной против грешников, дабы они усвоили урок. Наихудший пример представляли шотландские мятежники (биография Эдуарда уделяет большое внимание его походам в Шотландии, Уэльсе и Ирландии)[35].

4. Закон и запрет

Сопоставление упоминаний в хрониках и свидетельств юридического характера невозможно в отсутствии документов или инструментов, необходимых для подобной темы исследования: мы не найдем категории «каннибализм» в подавляющей части рабочих инструментов представителей судебной власти или комиссаров полиции во времена, предшествующие Французской революции. Настолько же значительным является молчание архивов: в период между XIII и XVIII веком нет ни единого упоминания о судебных процессах по случаю антропофагии в тематических индексах Национальных архивов Франции и в аналитических инвентарях самых важных французских провинциальных фондов. Наконец, в Thesaurus d’histoire médiévale. Documents diplomatiques et judiciaires (1983 и 1997) нет подобной категории преступления.

Будущие исследования, возможно, прольют свет на свидетельства, ускользнувшие от бдительного взгляда ученых. Отсутствие соответствующего определения для описания акта потребления человеческой плоти в средневековый период частично оправдывают недостатком преступлений, связанных с антропофагией в индексах архивов: возможно, в отдельных папках и могли быть собраны случаи каннибализма, но под более общей категорией преступления, к которому они относятся (например, «убийство», если оно предшествовало поеданию).

Известен, однако, аргумент обвинения, упомянутый в эпоху поздней античности, в XII большой декламации Псевдо-Квинтиллиана под названием «Питающиеся трупами» (лат. Cadaveribus pasti) (ее датируют между II веком и второй половиной IV века), выдвинутый адвокатом от лица целого города против своего посла, который, направленный за море за продовольствием, задержался по своим собственным коммерческим делам. Несмотря на то что сроки послом были соблюдены, ущерб обществу его поведние нанесло ощутимый: наивысшей точкой ораторского искусств является описание каннибализма, к которому вынужденно прибегли жители города из-за промедлений посла. Таким образом, принудительное потребление человеческой плоти становится естественной частью сложного и тяжкого обвинения в принесении вреда государству, вплоть до того, что становится невозможной незаинтересованная оценка преступления[36].

Не следует недооценивать выявленные лакуны в документах средневековья, хоть их и недостаточно, чтобы объяснить широко распространенное судебное молчание. За недосказанностью может скрываться как молчаливое принятие, так и нераспространенность каннибализма, а может, и нежелание кодифицировать само преступление.

Чтобы проверить, какая из гипотез окажется верной, мы обратимся к пенитенциалиям раннего Средневековья (VI–IX века) – пособиям, содержащим список грехов и способов их искупления для исповедников. Некоторые исследователи различают в определенных канонах прямые указания на каннибализм. Речь идет, например, об использовании выражения esus carnis aequi (лат. esus – «питание, пища»; лат. carnis – «мясо»), в котором aequi часто переводят как aequus (рус. «правильный»), когда речь идет, скорее всего, об ошибке в написании слова equus (рус. «лошадь»), согласно Марии Джузеппине Муццарелли[37]. Могут дать основание для подозрений повторяющиеся запреты на питание животными, которые в свою очередь питались «cadabera mortuorum», но кажется более вероятным, что эти указания отсылаются к библейскому запрету (Лев. 11:40; Втор. 14:21) на потребление «мертвечины», то есть трупов животных, не убитых человеком[38]. Если бы мы хотели расшифровать выражение cadabera mortuorum как «человеческие останки» (употребление этого определения по отношению к жертвам каннибализма не было замечено), они – наравне с остовами животных антропофагов – были бы пригодными к пище по прошествии всего лишь одного года, что кажется маловероятным.

Существуют, однако, некоторые каноны об обхождении с останками животных, которые питались кровью или человеческой плотью (лат. de sanguine hominis, de corpore hominis). Согласно предписаниям некоторых пенитенциалиев, например Псевдо-Эгберта, они считаются несъедобными и их следует оставить собакам[39]; некоторые, наоборот, позволяют потребление этих животных, но только если они питались – что, без сомнений, случалось чаще – лишь кровью, согласно формулам non abiciendos credimus [habiciendos][40].

Без сомнений, попустительства, мотивированные нуждой, которая заставляла нарушать пищевые запреты, сосуществовали с непримиримыми противниками послаблений вне зависимости от ситуации: пенитенциалий Псевдо-Теодора на всякий случай приводит две точки зрения, давая понять, что оба взгляда на ситуацию возможны[41]. Во многих пенитенциалиях можно найти наказания за потребление человеческих и животных секреций; среди них corrector sive medicus из «Декрета» Буркарда Вормсского, созданный между 1008 и 1012 годами. Он предписывает трехлетнее наказание тому, кто «по какой-либо причине пьет кровь или сперму»[42], в то время как некоторые пенитенциалии стараются утешить читателя насчет невинности случайного потребления крови из десен. Несмотря на неточности в интерпретации некоторых отрывков, в целом, сравнивая предписания, можно заметить присутствие страха по отношению к возможности нежелательного потребления человеческих останков. Косвенным образом об этом говорит негодование Тертуллиана касательно обычая потреблять мясо зверей с арены или животных, что питались кровью, и cruditantes (все еще целое человеческое мясо в их кишках):

Средневековье пронизано страхом перед человеческими останками: основа запретов по отношению к потреблению хищных животных – за исключением свиней, занимающих особое место – заключается именно в опасении косвенной антропофагии[44]. Все еще в 1363 году один из указов Иоанна II Французского запрещает отдавать на убой животных, откормленных в домах цирюльников, где они могли случайно питаться кровью, волосами или ногтями. Запрет распространялся и на категории мастеров, среди которых те же цирюльники и хирурги, которым не позволялось разводить скот из-за страха, что он мог питаться остатками волосяного покрова, человеческими жидкостями или ампутированными частями тела[45].

Таким образом, меры предосторожности против нежелательного потребления человеческих частей тела, наряду с почти что единогласным приговором каннибализму, позволяют нам исключить молчаливое снисхождение по отношению к антропофагии, несмотря на распространенную терпимость к пищевым отклонениям, вызванным нуждой.

Возможно, отсутствие наказания объясняется редкостью случаев каннибализма, что не вызывало необходимости в санкциях, которые бы регулировали его распространение. Соответствующие текстуальные свидетельства покрывают период целого тысячелетия и должны быть приняты во внимание неразрывно от территории своего распространения: речь шла о практике слишком трудной для того, чтобы ее можно было определить и регламентировать, и из-за редкости ее проявлений отсутствовала необходимость в легальной формулировке. К тому же, несмотря на нарушения и проявления единичных случаев поведения (связанные, например, с медицинской сферой), чтобы вызывать сопротивление по отношению к формализации, запрет должен был быть укоренен сам по себе: настоящий запрет никогда не писан, в этом просто нет необходимости.

5. По следам убийцы

Перед нами встает неизбежный вопрос воссоздания личного дела людоеда: подразумевает ли убийство вызванная голодом антропофагия?

[22] Ademar dе Chabannes. Chronique. III, 23 / Ed. J. Chavanon, Paris, 1897. P. 144; о «Хронике» см. введение Жоржа Пона к французскому переводу (Ed. Y. Chauvin e G. Pon, Turnhout, Brepols, 2003, рр. 1–48); Id., Sermone XLVI, в L. Delisle. Notice sur les manuscrits originaux d’Adémar de Chabannes. Paris, C. Klincksieck, 1896, р. 293; Rodolfo il Glabro. Cronache dell’anno Mille (storie) / Ed. Cavallo G. Orlandi G. Milano, Mondadori, 1990, libro II, cap. IX, 17, р. 95, e libro IV, cap. IV, 9–13, рр. 213–221. Эпизоды каннибализма во время неурожая 1032–1033 годов упомянуты также в Житие святого Бенедикта (Les miracles de saint Benoît, écrits par Adrevald Aimoin, André, Raoul Tortaire et Hugues de Sainte-Marie, moines de Fleury, réunis et publiés par E. de Certain. Paris, Veuve Jules Renouard, 1858, libro VI, cap. XI, рр. 234–236).

[23] Salimbene de Adam. Cronica. 2 Voll. / Ed. G. Scalia, Bari, Laterza & figli, 1966, Vol. I, р. 42.

[24] Martini Cromeri. De origine et rebus gestis polonorum […]. Basilea, ex officina Oporiniana, 1568, 198b; Vita Edwardi secundi monachi cujusdam Malmesberiensis / Ed. Denholm-Young N. London, T. Nelson and sons, 1957. P. 90; Annales monastici. III: Annales monasterii de Bermundesia (A.D. 1042–1432) / Ed. Luard H.R., London, Longman, 1866 (Rolls Series, 36), р. 470. Об английских хрониках см.: Marvin J. Cannibalism as an aspect of famine in two English chronicles // Food and Eating in Medieval Europe / Ed. Carlin M., Rosenthal J.T. London-Rio Grande (O.), The Hambledon Press, 1998. PP. 73–86.

[25] Eusebio di Cesarea. Storia ecclesiastica. Cit., Vol. II, libro IX, cap. VIII, 3. P. 196.

[26] Questions d’un païen à un chrétien. Cit., libro III, cap. VIII, 8–9. P. 220; cfr. The Chronicle of Hydatius. Cit. P. 82.

[27] Annales Mosellani. Cit. P. 498.

[28] Ademaro di Chabannes, Chronique. Cit., libro III, cap. XXIII, рр. 144–145.

[29] Annales Sanctae Columbae Senonensis. Cit. P. 104. Указал на хронологический сдвиг и предложил сопоставить неурожай с голодом 910 года Бонасси (Consommation d’aliments immondes. Cit. P. 1055, nota 79).

[30] «Tanta inedia in omnium poene fuit provintiarum et exiguitas panis, ut pro inopia victus homines infinitae multitudinis fuere a conparibus interempti atque bestiarum more dentibus laniati». Annales Engolismenses (815–991). Cit. P. 486. Во второй версии следует: «Tanta fames fuit, ut unus homo alium interficeret et bestiarum more dentibus laniaret». Annales Engolismenses (815–993) / Ed. Pertz G.H., Hannover, Hiersemann A. 1981 (MGH, SS, 4), р. 5 (CUR, рр. 98–99).

[31] См. критическйи аппарат в издании: Ademaro di Chabannes. Chronique. Cit. P. 21, nota 84.

[32] См. Delisle. Notice sur les manuscrits originaux d’Adémar de Chabannes. Cit. P. 293.

[33] Rodolfo il Glabro. Cronache. Cit. Libro IV, cap. IV, 10, р. 215, e libro IV, cap. IV, 13. P. 221.

[35] Annales monasterii de Bermundesia. Cit. P. 470. La Vita Edwardi secundi указывает на антропофагию, имевшую место при библейском эпизоде взятия Самарии (Vita Edwardi secundi. Cit. PP. 64 e 90).

[36] [Quintiliano]. La città che si cibò dei suoi cadaveri (Declamazioni maggiori, 12) / Ed. Stramaglia A. Cassino, Edizioni dell’Università degli Studi di Cassino, 2002 (в частности описания каннибализма см.: рр. 56–63 [13, 2–15,7] и 84–89 [25, 4–28,5]; о датировке текста см. введение Атонио Страмалья p. 27–28).

[37] Canon Hibernensis. P. 13, W., р. 137. Интерпретация в ключе с антропофагией была предложена Менажер Л. Р. (Sesso e repressione: quando, perché? Una risposta della storia giuridica // «Quaderni medievali», 4, 1977. P. 48, nota 5), но Мария Джузеппина Муццарелли считает, что отрывок не может служить доказательством (Norme di comportamento alimentare nei libri penitenziali // «Quaderni medievali», 13, 1982, р. 58, nota 34). Сириль Вогель считает «fait curieux» (интересным) тот факт, что пенитенциалии не включают наказания за каннибализм (Les «Libri Paenitentiales». Turnhout, Brepols, 1978. P. 111). О свидетельствах пенитенциалий см.: Una componente della mentalità occidentale. I Penitenziali nell’alto Medioevo / Ed. Muzzarelli M.G. Bologna, Pàtron, 1980; Muzzarelli M.G. Penitenze nel Medioevo. Uomini e modelli a confronto. Bologna, Pàtron, 1994; Laurioux B. Le lièvre lubrique et la bête sanglante: réflexions sur quelques interdits alimentaires du Haut Moyen Âge // L’animal dans l’alimentation humaine, les critères de choix, второй специальный номер «Anthropozoologica», 2, 1988, рр. 127–132.

[38] Poenitentiale Casinense // Schmitz H.J. Die Bussbücher und die Bussdisciplin der Kirche. 2 Voll. Graz, Verlagsanstalt, 1958, Vol. I. P. 45; Poenitentiale Theodori. Capitula Dacheriana. C. 23, W. P. 147 (не уточняется, если речь идет о человеческой крови); Poenitentiale Theodori. Canones Gregorii. C. 138. W., P. 175; Poenitentiale Theodori. Libro II, IX, 8, W. P. 212; Poenitentiale PseudoTheodori. XVI, 20, W., р. 603; Poenitentiale Cummeani. I, c. 27, W. P. 467; Poenitentiale Merseburgense, a., cc. CL e CLI, W. P. 406. Об ужасе по отношению к мертвой плоти и последующих запретах см.: Ferrières M. Histoire des peurs alimentaires du Moyen Âge à l’aube du XXe siècle. Paris, Seuil, 2002.

[39] Poenitentiale Pseudo-Egberti. Libro VI, c. 57, W. P. 340; cfr. Poenitentiale Merseburgense, a., c. CLI, W. P. 406 (однако, очень обобщенно, имеется в виду «cadabera mortuorum lacerantes»).

[40] Poenitentiale Theodori […] Discipulus Umbrensium universis anglorum […] salutem. Libro II, XI, cc. 7 e 8, W. P. 212; Poenitentiale Theodori, Capitula Dacheriana, c. 20, W., р. 147; Poenitentiale Theodori, Canones Gregorii, c. 137, W. P. 175; Poenitentiale Merseburgense, a., c. CL, W., р. 406; Poenitentiale Cummeani, I, c. 26, W. P. 467; Poenitentiale Remense, III, c. 23, W., р. 502; Poenitentiale XXXV Capitulorum, c. 1, W. P. 519. В другом случае, наоборот, со съедобностью свиней или кур, которые в свою очередь питались кровью – не уточняется, человеческой или нет – In un altro caso, invece, la commestibilità di maiali o galline che abbiano mangiato sangue – non si specifica se umano o meno – связано окропление еды освященными водой и солью (Poenitentiale Pseudo-Theodori. XVI, 19, W. P. 603).

[41] Poenitentiale Pseudo-Theodoriю XVI, 19–20, W. P. 603.

[42] Corrector Burchardi Canones Poenitentiales, W., рр. 624–682; Poenitentiale Remense, III, c. 28, W., р. 502. Cfr. Poenitentiale XXXV Capitulorum, c. 23, II, W., р. 519; Poenitentiale Bigotianum (ca. 800), c. V, 1, e c. V, 2, W., р. 446. Таинственной остается норма в пенитенциалии Псевдо-Беды (Pseudo-Beda) которая, кажется, больше всех остальных подразумевает каннибализм: «Bibisti sanguine aut manducasti de ullo pecude vel homine? III annos poeniteas», Poenitentiale Pseudo-Bedae, 26, W. P. 254 (II. 4. b.). О предписаниях Ветхого Завета касательно крови cм.: Gn 9,4 e Lv 17,14.

[44] Гипотеза, сформулированная Cтефани Булш, была исследована Пьер-Оливером Диттмаром в Naissance de la bestialité. Une anthropologie du raррort hommeanimal dans les années 1300. Thèse EHESS, directeur de thèse Schmitt J.-C. Paris, 2010. S. Boulc’h. Le statut de l’animal carnivore et la notion de pureté dans les prescriptions alimentaires chrétiennes du haut Moyen Âge occidental // Le statut éthique de l’animal. Conceptions anciennes et nouvelles / Ed. Bodson L. Liège, Université de Liège, 1996, рр. 41–59.

[45] Указ Иоанна Французского и похожие нормы: Ferrières. Storia delle paure alimentari. Cit. PP. 54–55.