Икари опустил голову и прикрыл глаза; через минуту в палатку зашли несколько человек. Когда они вышли, в руках у них был большой чёрный пакет на защелке. Удаляясь, один из этой пары оставлял правой ногой на песке красный след…
Никто ничего не говорил; дети молчали. Возможно, они шептались, но я этого не слышал, ибо в моих ушах гремела кровь. Наконец Икари приподнял голову, снова посмотрел на толпу своими спокойными серыми глазами и сказал:
— Следующий.
— …
— Скорее, — его взгляд опустился прямо на меня.
Я побрёл вперёд.
— С вещами нельзя.
Тут я заметил, что держу в руках алюминиевую коробочку. Я осторожно положил её на песок, сжал кулаки, — с непривычки в мои ладони вонзились длинные женские ногти, — и прошёл за белую ширму.
Внутри палатки в приглушённом свете стоял стул, на который было направленно сложное металлическое устройство — что-то среднее между проектором и тем аппаратом из кабинета окулиста, с помощью которого проверяют зрение — тропинка и воздушный шар.
Справа лежала куча чёрных пакетов.
Возле механизма стоял мужчина в белом халате; он посмотрел на меня потерянными глазами, выдавил улыбку, смутился, прокашлялся и сказал:
— Присаживайтесь.
Я присел. Поправил юбку. Доктор кивнул и стал ковыряться внутри своего аппарата. Всё это время в моей голове роились беспорядочные мысли, аки жужжащие мушки, которые так и норовили заглушить друг друга. Нужно что-то делать... Но что? Все мои идеи были призрачны. Сплошь пространные образы, за которые едва ли можно было ухватиться.
Мой взгляд зацепился за белую ширму, надувшуюся как парус от порыва ветра. Может попытаться сбежать? Не выйдет. В моей голове раздался выстрел. Пуля всяко быстрее. Сражаться? Глупость. В этом теле моё единственное оружие было неподъёмным. Ещё была магия, пускай и кастрированная, и вот я уже перебирал все известные мне заклинания, когда снова раздался голос:
— Хорошо... А теперь опустите голову на подставку.
Не говоря ни слова, я разместил подбородок на пластиковую панельку и посмотрел в стеклянное отверстие. Доктор ещё немного покрутил аппарат. Внутри него открылась небольшая камера, в которой лежала белая скорлупка. Прошло несколько секунд. Раздался щелчок.
15. побег?
— И... Готово, — сказал мужчина, медленно выпрямляя спину.
— Это всё?
— Всё… Никакой реакции. Поздравляю, — на его лице читалось облегчение. — Всё чисто.
Я приподнялся и вышел за белую ширму. Снаружи царила тишина. Лишь когда дети увидели, что со мной всё в порядке, стали раздаваться облегчённые вздохи.
На земле передо мной лежала алюминиевая коробочка. Я посмотрел на блестящую, щедрую горку морской капусты, резко повернулся и спросил человека по имени Икари:
— Что будет с её семьёй?
Над песчаным полем пронёсся мой звонкий голос. И снова повисла тишина. Я ощутил на себе пристальное внимание. Дети вытаращили глаза. Даже солдаты немного опешили и переглянулись.
Мужчина в костюме прищурил на меня свои серые глаза. Несколько секунд — довольно осязаемых — мы просто смотрели друг на друга. Затем, медленно, он заговорил:
— Согласно постановлению тринадцать касательно «своевременной ликвидации угрозы», семья почившего получает компенсацию в размере двадцати тысяч кредитов и повышение социального статуса до второго класса… — он сделал паузу. — Довольна?
— Её спроси.
В толпе охнули. Мужчина нахмурился, но мне было всё равно. Я повернулся и направился в сторону группы, где стояли все те, кто прошёл испытание. Вскоре у меня за спиной раздался голос:
— Следующий.
И действо продолжилось; дети вереницей заходили за белую ширму, за которой, волей призрачного случая, определялась их судьба. Волнение, вызванное смертью Маи, на удивление быстро сошло на нет; сперва это меня обескуражило, но затем я догадался, что в этом мире подобное было в порядке вещей. Оно случалось не совсем часто, — всё же юные лица казались немного деревянными, и болтовня их звучала теперь вымученной, — но и не очень редко.