Вечером, после отбоя, когда Бурсову кажется, что все уже спят, он слышит вдруг тихий шепот майора Нефедова:
— Вы не спите, товарищ подполковник?
— Нет, не сплю.
— Хотелось бы с вами поговорить.
— Пожалуйста.
— Вы ничего не слышали там, у лагерного начальства, о нашей судьбе?
— О какой судьбе?
— Собираются ведь уменьшить численность нашего лагеря. Оставить человек двадцать, а остальных отправить в другие, обычные лагеря военнопленных, в так называемые шталаги. Начальство капитана Фогта считает, видимо, что такому количеству пленных делать тут нечего.
— Нет, я ничего об этом не слышал.
Майор Нефедов некоторое время молчит, затем продолжает еще тише прежнего:
— А вы бы могли помешать этому.
— Помешать?
— Да, в том смысле, чтобы найти нам какую-нибудь дополнительную работу.
Бурсов не совсем его понимает. Нефедов поясняет:
— Вы ведь будете обстреливать наши советские минные поля? Вот и используйте это для того, чтобы такие поля мы установили по вашим схемам. И не одно, а несколько. Вы понимаете меня?
— Это идея! — радуется Бурсов. — Завтра же мы заявим доктору Штрейту о необходимости таких полей.
Потом они снова лежат молча, и им теперь долго не удается заснуть. Похоже, что не спит и Огинский. Или, может быть, проснулся от их разговора.
— И знаете еще что? — после продолжительного молчания произносит Нефедов. — Если вы задумаете предпринять что-нибудь, имейте в виду и меня. Я знаю, на что иду и чем все это может кончиться — насмотрелся тут на многое… Но меня это не пугает, лишь бы поскорее к своим… Учтите это, товарищ подполковник. Если чем-нибудь смогу быть полезен в ваших планах, с радостью все исполню.
— Хорошо, товарищ Нефедов, мы это учтем.
— А что касается нашей работы тут, у немцев, то мы вредим им, чем можем, ежесекундно рискуя при этом головой. Мы ведь только прикидываемся такими смиренными. Вот я, например, возглавлял группу, занимавшуюся переводом советских военно-инженерных наставлений и захваченных в наших штабах документов. А знаете, как мы их переводили? Где только было возможно, искажали смысл, рассчитывая, в случае чего, сослаться на плохое знание немецкого языка. Или вот теперь, на производстве самодельных мин…
Бурсов кладет руку на плечо Нефедова:
— Я верю вам, товарищ Нефедов. Не понимаю, однако, как вы-то решились мне довериться? Вы же меня почти не знаете. А если я окажусь провокатором, специально к вам подсаженным капитаном Фогтом?
— Бывали у нас и такие. Фогт не упускал возможности выведать с их помощью наши замыслы. Только ведь и у нас особое чутье на этих мерзавцев выработалось. И потом, Фогту теперь ни к чему уже нас проверять. Он уверен, что те, кого он оставил тут, у себя, примирились со своею участью и ни о каком побеге не помышляют.
Помолчав немного, Нефедов добавляет:
— Известно нам, между прочим, и то, что вас подвел ваш сослуживец Сердюк. Из этого тоже сделаны нами некоторые выводы. Понятно стало, каким образом узнали немцы о ваших экспериментах.
Подготовка к эксперименту
Утром лейтенант Азаров снова ведет их в мастерские по производству самодельных мин. Дорогой подполковник Бурсов спрашивает:
— А пронести в лагерь из этих мастерских что-нибудь можно?
— Нет, это почти исключено, товарищ подполковник. Часовые нас обыскивают, и очень тщательно. Но вы все-таки скажите, что вам нужно, — придумаем что-нибудь.
— Пока ничего, — уклончиво отвечает Бурсов. — Но, может быть, что-нибудь вскоре понадобится.