– Лучше не ходи! Лет тебе много, а дорога в горах трудная!
Не поддается старик на уговоры, на своем стоит:
– Легко, что ли, было тебе жену добыть? Пусть шаг мой в три пальца длиной будет, все одно приду!
Воротился юноша домой, тяжело у него на душе: скоро придет к нему его старый дядюшка, что он ему скажет, что покажет? В доме у него только ветер гуляет! Узнает дядюшка, что он неправду сказал, рассердится да опечалится. Как же быть? Думал он, думал – и придумал. Взял коромысло, повесил на него две корзинки, пошел на реку. Набрал глины, наполнил корзинки и грустный такой говорит сам себе:
– Не ведаешь ты, дядюшка, что племянник твой тебя обманул. Не знаешь, что радость твоя пустая.
Говорит так Вань-шоу, а слезы сами из глаз капают. Принес он глину домой, вылепил куклу, лицо ей мукою посыпал, чтоб белым было, нарисовал брови, длинные, вразлет, маленький рот чуть приоткрытый, вот-вот, кажется, заговорит кукла, просверлил два глаза, – глядят, будто живые. Смотрит Вань-шоу на куклу, тяжко вздыхает. И ладная она, и красивая, а все равно кукла, не человек.
Шестого дня первого месяца ровно в полдень постучался в ворота дядюшка. Аж пот прошиб юношу, на лбу испарина выступила. Но в спешке, как говорится, без смекалки пропадешь. Схватил юноша куклу, на кан положил, подушку ей под голову подложил, сверху одеялом прикрыл и побежал ворота отворять. Вошел дядюшка, веселый такой, по сторонам посматривает, ищет – нигде не видать племянниковой жены. Только хотел про нее спросить, а племянник скамейку ему пододвинул и говорит:
– После дальней дороги первым делом отдохнуть надобно.
Только уселся старик, а Вань-шоу опять суетится:
– Поди жажда тебя одолела. Я пойду, мигом воды вскипячу.
Не успел дядюшка и слова вымолвить, а Вань-шоу уже за хворостом убежал.
Воротился, вскипятил воду, напоил дядю и опять куда-то умчался. Уж очень хотелось ему чем-нибудь вкусным попотчевать дядюшку, да ничего у него не было, ни горстки лука, ни кореньев. Стыдно юноше, стоит он перед дядюшкой, не знает, что делать. А дядя отхлебнул кипятку и поставил чашку на место. Сразу приметил, что не в себе племянник, и говорит:
– Давненько я у тебя сижу, а жены твоей так и не видел. Ну-ка кликни ее, пусть потешит меня, старика!
Пуще всего боялся юноша этих слов. Отвечает он дяде:
– Хворает у меня жена. Уже который день с постели не встает!
Услыхал это дядюшка, опечалился, будто сам захворал, а может, сильнее, не стал кипяток пить, с места вскочил и говорит племяннику:
– Что ж ты раньше мне не сказал? Я пошел бы да проведал ее!
Сказал он так и пошел в комнату, где кукла лежала. Вань-шоу вперед дядюшки забегает, подошел к кану и говорит:
– Дядюшка тебя проведать пришел, поднимись, коли сил достанет.
Смотрит старик: одеяло – будто мешок набитый, значит, есть под ним кто-то. Поверил он, что жена племянника и впрямь захворала, спрашивает:
– Полегчало тебе, доченька?
Кто бы мог подумать, что после этих слов чудо приключится. Одеяло зашевелилось и женским голосом отвечает:
– Полегчало, дядюшка, да ты садись, пожалуйста!
Испугался Вань-шоу, руку от одеяла отдернул. «Как же так? – думает. – Сам глиняную куклу под одеяло клал, а она возьми да и заговори!»
Женщина тем временем села в постели, откинула с ушей волосы и говорит юноше с укором:
– Что же ты за человек такой! В кои-то веки дядюшка старенький к нам пожаловал, а ты разбудить меня боишься, будто я и впрямь занемогла. А чем, скажи, будешь гостя потчевать?
Видит дядюшка – сидит на кане племянникова жена жива-здорова. Собою ладная, речи складные. Радостно старику, будто цветок у него в сердце расцвел.
И говорит дядюшка:
– Сыт я, невестушка, ничего мне не надо. Лежи да отдыхай.
А у юноши сердце скачет, колотится. Будто встречал он эту женщину где-то, только никак не припомнит где. А женщина опять ему говорит: