На повороте тракта капитан услышал всё то же пение, это была, конечно, не песня, и никаких слов в ней не было, но тут же воткнул в уши ватные тампоны.
Лейтенант, что был за рулём, с тоской и печалью жал на тормоз.
Он слышал протяжную песню предгорий, женщина пела ему про то, как тяжела доля жены кузнеца, что куёт солнечный диск, но ему вечно не хватает золота, и вот недоделанное солнце исчезает на полгода, и нужно золото, чтобы продолжить работу. Ей вторила скорбным голосом сестра, муж которой потерялся во тьме, и она тоскует без ласки и зовёт его.
Один почтальон, что только что тихо сидел сзади, выбрался на дорогу и пошёл навстречу черноте, хорошо видный в свете фар.
Мелодия проникала через вату, и капитан уже рвался вылезти, как всё пропало — и мелодия, и тоска.
Только холод и ночь.
Треснула дверца, и в машину залез почтальон.
К боку он по-прежнему прижимал свой пакет, только руки у него были теперь испачканы в чём-то липком.
Лейтенант очнулся и тронул машину.
— Одна справа, другая там, в камнях, — хрипло прошептал почтальон.
Капитан сунул ему тряпку — вытереть руки.
Они ехали к городу, который ждал складных объяснений, но тут не Москва, тут порядок иной.
«Слова летают недалеко, а складную бумагу мы придумаем», — думал про себя капитан.
Они сдали пакет и получили расписки.
Лейтенант уехал, а его начальник пошёл с почтальоном по улице, которую едва освещали редкие фонари.
— А как вы догадались? — спросил, наконец, почтальон. — Ну, обо мне?
— Что тут догадываться, в двадцатом веке живём.
Я ведь как дело начал читать, сразу понял, что что-то не так. На комбинат ты работать не пошла, потому что медосмотр надо проходить, а на почте — что? Ну и справки твои чищенные, буковки затёртые, это ведь на почте сойдёт, а у меня — нет. Ты только не бойся.
Слово я тебе дал, тут царь далеко, а море глубоко: до навигации месяц, уедешь с паспортом. Даже колхозникам теперь паспорта дают. У меня слово крепкое, да только на материке тебе всё равно не жить.
И, видишь, светать скоро начнёт — считанные дни остались.
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Извините, если кого обидел.
22 декабря 2015
История про то, что два раза не вставать (2015-12-23)
UPD Я уже получил некоторые нарекания за эту фотографию от сердитых людей, что я специально тыкаю читателю Нобелиата в военной форме с автоматом АКС-74У, чтобы кого-то унизить. Это неверно. Во-первых, форма становится собственно формой только при наличии знаков различия. Во-вторых, я специально взял фотографию из одного из самых опозиционных изданий — журнала The New Times, чтобы меня не упрекнули, что вот я вытащил её откуда-то со словами "вот у неё в руках оружие, а кто оружие взял в руки, не может называться объективным журналистом и проч., и проч." Хорошая фотография-то.
Проблема в обсуждении Нобелевской премии по литературе 2015 года в том, что оно стало классическим примером психотерапевтического выговаривания.
Большая часть споров происходит от элементарного невежества и больше объясняет не то, как устроены книги нового лауреата, а то, как устроены мозги русского человека. Ну, хорошо — русскоговорящих людей на разных континентах.
Во-первых, это спор о русофобии, о том, что шведка гадит, и всё — заговор. (И наоборот — что это глоток свободы). На это нужно ответить, что подобные страхи — мания преследования, совмещённая с манией величия. Никто особенно никого не любит, это да, ну так это мир так устроен. Проблема в том, что все люди — идиоты. (Кроме, разумеется, нас с тобой, дорогой читатель). И внутри у каждого связующая нить с биркой — вынешь его, и человек распадётся, как связка баранок.
Стержни эти абсолютно одинаковые, только на одних по недосмотру продавца в магазине остались бирки, на которых написано «бандупутинаподсуд», а на других «крымнаш». Есть там ещё «всемужикикозлы» и «всебабысволочи».