Но я тебе скажу, эти три или четыре минуты были самое главное, что я вынес с военной службы. Из двух лет, да.
Да что там со службы ̶ с жизни всей моей.
Иногда и сейчас во сне приходит ко мне этот осенний день, рассеянное солнце, и целит в меня сержант Нагматуллин.
А больше ничего в жизни у меня и нет.
Семидесятый год, октябрь.
Забайкальский, мать твою, военный округ».
Извините, если кого обидел.
24 ноября 2015
История про то, что два раза не вставать (2015-11-30)
Умер кинорежиссёр Рязанов.
Я вспомнил, как пятнадцать лет назад, когда вышел фильм "Старые клячи" — этот фильм, как и многие фильмы Рязанова я не смотрел, но мне про него рассказывали.
Мой дядюшка сказал тогда хмуро:
— Знаешь, там есть такой кадр, который Рязанов приготовил себе на случай смерти.
— В смысле? — я в этот момент ещё подумал, что никакого случая нет, смерть неизбежна.
— Там Рязанов играет судью, — сказал дядюшка. — И вот счастливые герои куда-то уходят, а он смотрит им вслед. Этот кадр будут вставлять в мемориальные фильмы. В самый конец — вот он там, умер, а все идут дальше. Он так задумал. Это очень предусмотрительно.
Я ничего не сказал — понятно было, что как тут проверишь, что он там думал. Тут надо пережить человека и проверить утверждение опытным путём.
Не знаю, отчего я помнил это пятнадцать лет.
Извините, если кого обидел.
30 ноября 2015
з/к Васильев и Петров з/к (День космонавтики. 1 декабря) (2015-12-02)
Ветер дул, солнца не было.
Кругом был холодный степной юг, лишённый тепла.
Они ползли по ледяной пустыне, как мыши под снегом — медленно и невидимо человеческому глазу.
Только снега здесь почти не было — ветер отшлифовал пустыню, укоротил ветки дереву карагач и примял саксаул. Недоброе тут место, будто из страшной сказки. Летом — за тридцать градусов жары, а зимой за тридцать мороза. Растет здесь повсеместно верблюжья колючка, которая только верблюду и в радость, зато весной тюльпаны кроют землю красным советским знаменем.
Так что, может, и нет этого мира вовсе, нет никакого посёлка Тюра-Там, от которого движутся два зека уже километров сорок. Ничего вовсе нет, а придумал всю эту местность специальный особист за тайной картой. Сидел особист в кругу зелёной лампы и сыпал на карту пепел империи. И там, где падал этот пепел от папирос «Казбек» — там возникали города и заводы, там миллионы зека ударяли лопатами в землю. Там, повторяя вьющийся от папиросы дым, вились по степи дороги, а там, куда ставил особист мокрый подстаканник — возникали моря и озёра.
Но встанет он, повелитель секретной земли, из-за стола, проведёт по гимнастёрке рукой, поправляя ремень — скрипнет стул, щёлкнет замок несгораемого шкафа.
И не будет ничего — пропадут горы и долины, высохнут моря, скукожится земная поверхность. Ничего не будет — ни звонких восточных названий, ни стёртых и унылых русских, дополненных арабскими цифрами.
Тех имён, которым, как сорной траве, всё равно, к чему прицепиться, где прорасти — украсить дачный посёлок или пристать к подземному заводу.
Нет ничего, только карта, только след карандаша и шорох тесёмок картонной папки, в которую спрятали пароходы и самолёты.