Спиной к разворачивавшейся под ногами битве.
Спиной к Любаве.
Лицом к родному Дунаю.
Лицом на запад, к стране мертвых. Куда ушли все, кому нет места в этом мире.
Куда должны были уйти языческие боги.
Княжич начал читать нараспев, как учили его когда-то в Галиче пришедшие с запада – из страны мертвых? – ведуны вымирающего таинственного племени невров. Плохие слухи вились за ними, поговаривали, что по ночам те превращаются в волков, нападают на неосторожных прохожих, кому недосуг было подождать с прогулкой до утра.
Настоящее заклятие не начинается со слов. В слове заключена божественная сила, и пользоваться ею не каждый может. Перед ристанием-поединком боец разминается, так и тут. Настоящее заклятие начинается с распева.
Потом же, если справишься, из гортанных, визгливых, тягучих, шипящих звуков и созвучий станут, как бисеринки на ожерелье, цепляться слова. Слово за слово – готова паутина, и жди-пожди, как крестовик лохматый, какую добычу уловят тенета.
Княжич не ведал, как стражники, стоявшие у зубцов нависшей над стеной башни, прислушиваясь к доносившимся из-под забрала звукам, обсуждали, что происходит.
– Вдовица убивается, – сказал один из них. – Много их будет, вдовиц-то, после сего дня.
– Стонет, как горлица в клетке.
А этот голос – моложе. По юности мы все – поэты.
– Полно вам, – откликнулся еще один стражник. – Княжич Владимир поднялся на стену, он и голосит! Сверток я у него заметил, с книгами, поди, вслух читать затеял.
– Нашел время!
Верно. Нашел…
Храпуня почувствовал неладное уже на подходе. В посаде погорело не так много, и острым чутьем нежити домовой сразу понял, что дом кузнеца беда не обошла.
Затем он увидел лежащее в дорожной пыли тело кузнеца, пробитое половецкой стрелой. По запрокинутому лицу Кия уже ползали мухи, равнодушные даже к смерти в стремлении отыскать себе пищу. Заметил Храпуня и большую лужу крови поблизости от трупа кузнеца. Явно чужой крови, подсказывавшей, что Кий постарался подороже продать свою жизнь.
Хоронясь под разросшимися за начало лета лопухами, домовой пробрался во двор через небрежно распахнутые ворота.
Замер.
Окаменел.
Оцепенел, увидев, что дровяного сарая больше нет.
Не скрываясь больше, он пробежал на коротких кривоватых ножках до дымящихся углей, остановился, тяжело дыша не от бега или попавшего в легкие дыма, задыхаясь от одновременно охвативших его грудь ледяными пальцами надежды и страха.
Потом же увидел, как ветер, расшевеливший пепел, открыл среди обугленных головешек нечто белое.
Вскрикнув зверино, Храпуня бросился туда, руками, не обращая внимания на ожоги, разбросал обгоревший хлам.
В оцепенении уставился на небольшой скрюченный скелет, который не мог принадлежать человеку.
Видавшие кикимору люди говорили, что она больше похожа на лисичку, не на человека.
Но у лисы же другой череп.
Храпуня не плакал, не кричал. Он тихонько выл, оглаживая ладошкой гладкие кости скелета.
Подняв сухие покрасневшие глаза к небу, он выдавил из себя сокровенное, что было на душе:
– Вы же отомстите, не правда ли?