В доме было тихо, и Святослав предположил, что пробудившиеся уже, конечно, дружинники берегут сон своего господина. Удивляло, правда, что через прикрытые щелястые ставни также не доносилось ни звука. Ужели дворовые люди, а тем паче скотина в стойлах здесь так дисциплинированны и сердобольны?
Утренний свет, не по-весеннему тусклый и невеселый, преобразил горницу, сделав ее просторней и как-то богаче. Изменилась и обстановка, и на невесть откуда выросшей за ночь печи объявились изразцы с голубоватыми узорами, а в красном углу из полумрака за пузатой, отливающей золотом и едва теплящейся лампадой пристально глядели глаза Спаса, иконы, которую Святослав Киевский отчего-то не замечал все эти дни.
Икона даже в мелочах напоминала работу мастера Алимпия, висевшую в изложнице, что в киевских палатах.
Киевские палаты.
Святослав Киевский понял, что сон продолжается, и там, в этом сне, он вернулся домой. Князю подобные сны являлись и раньше, цветные, но немые.
Понял Святослав и природу странного неестественного освещения горницы. Такие отблески на стенах князь видел только единожды, в ночь, когда перед ним оказался восточный колдун, Абдул Как-там-его, и ярким, но мертвым светом горели сани боярина Романа. Горели бесовским огнем; много серебра ушло потом у князя Святослава на покаянные молитвы. Грех то, что не отогнал сразу искушение и поддался врагу человеческому, имя которого не стоит поминать даже во сне.
И колдуна вспоминать не стоило.
Святослав осознал это, заметив склоненную в поясном поклоне высокую сухую фигуру у дверей изложницы.
– Колдун Абдул, – прохрипел князь и сильно удивился, услышав собственный голос. Сон обрел звук, и это было новинкой.
– Здрав ли ты, князь? – откликнулся колдун, и несколько измененная формула приветствия казалась издевкой или и вправду была таковой.
– Сгинь, – приказал князь. – Сгинь! На мне крест.
– На мне – нет, – показал распахнутый на груди халат араб.
Теперь Святослав точно знал, что происходящее было сном. Только во сне кто-то мог ослушаться воли киевского князя.
Это даже забавляло.
– Что тебе надо, колдун?
Любопытство князя было сродни детскому, и ничего постыдного в этом не было. Говорил же Христос: «Будьте как дети».
– Надо? Ничего, собственно. Просто остаться здесь, быть может…
– Оставайся, – согласился Святослав. – Отведай, что Бог послал.
Широким хлебосольным жестом князь указал на большой стол посреди изложницы, уставленный яствами и питием. Подумалось вдруг, откуда стол, ведь в Киеве не было ничего подобного ни в одной из комнат княжеского терема.
Вид ломящегося от блюд и кувшинов разнообразной формы и размеров стола пробудил у Святослава чувство голода. Нет, каково все-таки – голод во сне! Князь откинул покрывало и встал с лавки на пол, укрытый пушистым хорезмским ковром.
Покрывало?
Святослав Киевский был уверен, что вечером боярин Кочкарь укрыл его медвежьей шубой, но не этой толстой темной тканью, маслянисто отливающей в колдовском свете сна.
То была не просто ткань. То была паполома, покрывало, которым накрывали тело усопшего князя.
На Руси всегда верили в вещие сны, и Святослав Киевский взмолился, чтобы видение было забыто при пробуждении. Летописцы не раз уже отмечали на толстых листах пергамена знамения, предшествовавшие княжеским смертям, и Святославу совсем не хотелось пополнять этот список.
– Не нравится? – поинтересовался колдун, глазами указав на паполому.
– Тяжеловата, – откликнулся князь, решивший не обращать внимания на дерзкое обращение гостя из сна.
– Надгробная плита в склепе еще тяжелее. Привыкай, князь, не каждому доводится вот так, запросто, примерить собственный саван.
– Завидуешь? Помнится, ты просто сгорел в адском пламени. И пепел развеял февральский ветер. Где твой саван, колдун?
– У меня его нет, – безмятежно ответил Абдул. – Смерть – иное, чем думаете вы, люди. Мне она не страшна. Да, собственно, и не предназначена. Смерть – удел тварей Божьих. А я, возможно, и тварь, но иных, не ваших богов!
– Стоит ли так пренебрежительно отзываться о той, чье появление неизбежно?