– Хорошо, – сдался Миронег. – Тогда оставьте меня, поезжайте к князю. Скажите только, чтобы охранение не стреляло по звуку, а то видел я в Трубече, что ваши лучники вытворяют!
Кмети развеселились, но не от комплимента стрелковому мастерству своих товарищей, а от наивности Миронега, считавшего, что его могут оставить в одиночестве.
Наконец был найден компромисс. Один из кметей оставался с Миронегом у жальника, а двое возвращались обратно, чтобы рассказать Всеволоду о неудачном поиске ночлега. Только так удавалось избежать возвращения кого-либо из отряда в одиночку, что в незнакомом лесу могло привести к самому печальному исходу.
– Жди у забора, – попросил Миронег кметя. – Не ходи за мной, пока не призову.
– Отчего это? – обиделся воин.
– Все-таки кладбище, – на ходу сочинял Миронег. – Не стоит понапрасну тревожить покой мертвых.
Для кметя такое объяснение оказалось достаточным, и к забору лекарь подъехал один. Приглядевшись, Миронег заметил, что пустые глазницы черепов светились и бьющие из них прямые лучи упирались в скаты покрытой мхом крыши.
– Не молчи подолгу, – попросил кметь. – Тьма такая, что иначе я тебя потеряю.
Кметь не видел света, исходящего от черепов, и это уже не удивляло Миронега.
В размещении мертвых голов на заборе угадывалась определенная система. Все они были развернуты глазницами к дому, находившемуся в центре огороженного пространства, а лучи сходились посередине глухой стены, повернутой в сторону поляны.
Домик напоминал присевшего на корточки человека, застывшего на долгие годы в тщетной попытке распрямиться. Небольшая избушка была в неведомых целях поставлена на два могучих столба, тронутых резцом плотника, так что поднялась над землей на высоту забора. Нижний край стены приходился Миронегу на уровень подбородка, а макушка крыши темнела на фоне закатного неба саженью выше кончика шапки лекаря.
С внешней стороны дом не имел следов дверей или окон. Но трава была примята только до забора, и странно получалось – неведомый посетитель, казалось, доходил до изгороди и поворачивал обратно, словно желая только увидеть затянутую мхом стену.
Там, где жерди подгнили, забор давно рухнул, и Миронег осторожно подошел к открывшемуся проему.
СТОЙ
Голос, идущий со стороны дома, был неживым и равнодушным. Не было приказа, испуга или иных эмоций. Была – брезгливость.
ВОЗВРАЩАЙСЯ
Но дом был пуст! Миронег завертел головой в поиске говорившего.
И кметь не встревожился! Значит, снова морок?
– Что слышно? – проверился Миронег.
– Тихо.
Кметь говорил покровительственно. Конечно, он думал, что лекарь напуган, как хомяк в когтях совы, вот и спросил пустое. Лишь бы только услышать, что он не один.
Значит, голос того же происхождения, что и свет из черепных глазниц. Что ж, становится еще интереснее.
Миронег перешагнул через лежащие на влажной земле гнилые жерди и наступил носком сапога на ничем не потревоженную прошлогоднюю траву.
СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ
Так не бывает, но в лишенном эмоций голосе Миронег услышал раздражение.
Или захотел услышать? Не любит человек, когда к нему равнодушны, лучше ненависть, чем безразличие!
НАЗАД!
Нет, не ошибка. Голос действительно вышел из себя, хотя это и похоже на бред какой-то! Голос – из себя вышел?
Неожиданно мох на глухой стене избы зашевелился, и лекарь увидел, как бревна раздвигаются, обнажая изогнутые внутрь мертвенно-синие клыки. Длинный змеиный язык ударил воздух на расстоянии вытянутой руки от Миронега.
– Что случилось? – спросил кметь, заметивший, как северский посланец пошатнулся на ровном месте.