Подворотня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

"Та девушка из берёзовой рощи?! Повзрослела и стала совсем, как две капли, похожа на мою Люду. Возможно, она и есть? Или просто соплеменница?" Странно, что фотограф не может определить наверняка. Был уверен: запомнил черты возлюбленной до конца дней, ни с кем не перепутает. Но уже больше сорока лет, как Люда пропала. Семёныч был уверен, погибла. Видя, где и в чьих руках она оказалась, уже не хочет знать, как именно.

Идальга, он главный в этом филиале преисподней, Ромига у него на подхвате -- кладёт руку на голову связанной женщины, читает длинное заклинание. Семёныч видел, как такое действует: "Довольно милосердно". Со смесью тоски и надежды ждёт, когда яростно сверкающие изумрудные глаза затянет пелена безмыслия. После этого навы, как правило, просто убивают. А если и нет, жертве, превращённой в овощ, почти всё равно.

Несколько секунд ничего не происходит. Заклинание не сработало? Лицо женщины расцветает победной улыбкой. Конечно, у неё не осталось надежды выжить, но в достатке красоты и силы духа.

Идальга тонко улыбается в ответ и последовательно, с ошеломляющей жестокостью лишает её того и другого. Превращает в месиво из рваного мяса, крови, дерьма. Быстро, но достаточно неторопливо, чтобы она прониклась ужасом от осознания происходящего. Сломалась и успела ответить на все заданные вопросы. Потом женщина теряет способность издавать членораздельные звуки. Но ещё чувствует, что с ней делают, несколько минут. Потом изверг с довольной ухмылкой сминает в кулаке трепыхающееся среди развороченных рёбер сердце.

Боль отзывается в груди сновидца достаточно сильно и резко, чтобы вырвать его из кошмара. Несколько минут Семёныч лежит неподвижно. Переводит дух, кое-как приходит в себя. Тянет руку на тумбочку: зажечь ночник и за лекарством. Рассасывая драже, смотрит в потолок. Цепляется взглядом за трещинки в штукатурке, мыслями -- за ремонт, который давно пора сделать. Нелады в собственном организме постепенно отпускают. Ужас, жалость и отвращение -- нет. Двое нелюдей над растерзанным телом -- если вдуматься, тоже нелюди, только другой породы -- кажутся реальнее этой квартиры, которая стала совсем пустой без жены. Кошмар явно затягивает обратно...

"Так не пойдёт!" Старик осторожно сел на постели, сунул ноги в тапки, встал и пошаркал на кухню. Включил там свет. Всюду по пути тоже. Впервые за много лет пожалел, что бросил курить: "Сейчас бы "козью ножку", с самосадом покрепче! А впрочем, всё равно, любого никотину!". Однако даже запас "отравы для друзей" в доме извелся давно. Семёныч налил в кружку холодной воды из-под крана, жадно выпил. Присел на табуретку: ноги не держали. Упёр локти в стол, обхватил голову руками.

Мысли-скакуны неслись бешеным галопом. "Пустым сон не был, даже не надейся!" Нет, Семёныч сомневался, что в убийственно реалистичном кошмаре явились на сто процентов реальные события. Вряд ли он видел именно "свою" Люду, а не какую-то похожую подружку Ромиги. Биография которого тянется в прошлое не на три десятка паспортных лет, а на три-четыре века, минимум. "Верить -- не верить? Верить -- не верить? А главное, если верить, как теперь относиться к этому? К этим? Пожалуй, лучше я с утра подумаю, успокоив растрёпанные чувствами нервы. Или нервами -- чувства?"

Слабая попытка скаламбурить слегка приободрила старика. Семёныч посидел на кухне ещё час, изо всех сил стараясь отвлечься. Перечитал интересную статью в старом фотожурнале, разобрал свои заметки на полях. Замёрз как цуцик: из незаклеенных рам дуло по ногам. Накапал себе валокордину и лёг спать дальше, твёрдо уверенный, что перебил кошмар, и продолжения не будет.

Как бы не так! Снова двое навов над людой...

Узнал ли Ромига ту, что целовал под берёзами? Похоже, да, но это не мешало ему спокойно и очень по-деловому, иначе не скажешь, соучаствовать в её зверском убийстве. Теперь он слизывает брызги чужой крови с губ, задумчиво глядит на труп бывшей подружки. Недовольно хмурит брови, задаёт какой-то вопрос начальнику. Тот отвечает: старику кажется, с явной, неприкрытой угрозой, но на лице Ромиги лишь лёгкая озадаченность. Помощник снова говорит что-то: убеждёно, однако вполне спокойно. Слушает ответ: в ещё более опасном тоне. Замолкает. Тихонько насвистывая, как у Семёныча часто делал, смывает кровь с рук и лица. Очищает одежду: видимо, магически. Проводит ладонью над пятнами -- раз, и до безупречного чёрного.

Сцена мирная, по-своему даже красивая. Нав смахивает на крупного кота, который только что с аппетитом сожрал мышку или птичку и тщательно вылизывает шкуру после трапезы. Молодой кот: гладкий, игривый. Уже раздумывает, на что бы ещё учинить охоту? На мелькнувшую мимо муху, на солнечный зайчик или, может, на кончик хвоста старшего товарища? Вон как забавно тот хвост подёргивается, интересно, с чего бы? А второму коту, матёрому, то ли добыча мала, то ли звёзды с утра криво встали. Косит недобрым глазом, словно бы невзначай выпускает когти. Молодой кот тянет мягкую лапку, трогает его за хвост...

То есть, задаёт вопрос, кажется, в шутку. Идальга переспрашивает -- Ромига пожимает плечами, говорит что-то ещё. В ответе Идальги сквозь угрожающие ноты странным образом проступает довольство. Ещё одна спокойная реплика Ромиги, разговор совсем не похож на спор или ссору. Стремительный пасс старшего: "Точно -- кот лапой!" Глаза Ромиги от изумления становятся большими и круглыми. Он пытается что-то сказать, застыв столбом. Потом неведомая сила поднимает его в воздух и несёт прямиком к металлическому столу, только что отмытому от крови люды. Идальга, довольно ухмыляясь, шагает рядом. Странные, молчаливые, условно человекообразные существа, которых старик про себя окрестил "роботами", услужливо расступаются перед хозяевами.

Семёныча там нет, он всего лишь бесплотный наблюдатель. Однако передёргивается от отвращения: "Что за привычка -- устраивать оргии рядом со свежими трупами!" Он такое уже видел. Не сомневается, что сейчас, прямо в этой пыточной, один нав с удовольствием поимеет другого. "Вот затейники, на порнушке могли бы озолотиться..."

Судя по всему, Идальга собирается устроить развлечение не на пять минут. Для начала берёт скальпель и начинает освобождать помощника от одежды. Первыми на пол отправляются аккуратно разрезанные вдоль голенищ мягкие сапоги, потом рукава и штанины чёрного комбинезона. По мере того, как открывается кожа, поверхность стола прорастает тонкими, цепкими нитями. Они, как живые, оплетают руки и ноги нава. "Женщину гады привязывали так же. Эта дрянь мигом изрезала её до костей" Ромиге, судя по всему, тоже не нравится. Он возмущённо сверкает глазами, пока другой нав избавляет его от остатков комбинезона. Однако, очевидно, парализован и сопротивляться не может.

Лишь надёжно закрепив Ромигу на столе и полностью раздев, Идальга снимает заклинание. Откровенно любуется, как напрягаются под кожей мускулы, ласково оглаживает. "Чёртовы извращенцы! На прекраснейшую женщину смотрели без капельки вожделения, как на кусок мяса... Или, наоборот, хоть в этом бедняжке повезло? Однако, парень, правда, хорош. На редкость гармоничное сложение. Хоть Аполлона с него ваяй -- отвязать бы только!"

Семёнычу происходящее кажется всё более странным и опасным для Ромиги. Нав не дёргается, не пробует порвать путы. Только буравит старшего сердитым взглядом. Тот что-то говорит своему пленнику: вроде, с нотками сожаления, но физиономия довольная.

Лёгкий, видимо, приятный массаж сочетается с каким-то напряжённым диалогом. После очередной реплики Ромига успокаивается, хотя не выглядит довольным. А Идальга продолжает задумчиво, изучающе водить пальцами по его телу, всматриваться пристально. "Нет, не похоже на ласку. Будто врач ищет следы болезни. Или оценщик -- изъяны".

Ромига дёрнулся. Наблюдатель даже не сразу понял, с чего. А это Идальга выпустил из мягкой лапы коготок. Чёрный, стальной: полдюйма, не больше. Трогает слегка, оставляя на гладкой шкурке аккуратные, в точку, отметины.

Семёныч с удивлением смотрит на капли, выступающие из ранок. Густые, тягучие, как живица на сосне. И абсолютно чёрные. Вспоминает, что за всё "кино" не разглядел вблизи ни одного раненного нава. "Этих вёртких, сильных тварей попробуй достань. А кровь-то у них на нашу вовсе не похожа. Мог бы давно догадаться!"

Однако на боль Ромига реагирует вполне по человечески: поджимает пальцы на ногах, стискивает кулаки и челюсти. "Проняло? От уколов ёжишься, а когда других на куски рвал, приятно было?" Злорадная мысль, что отольются кошке мышкины слёзки, владеет Семёнычем недолго. Во-первых, старик ни разу, на самом деле, не заметил, чтобы Ромига наслаждался чужой болью. Причинял -- да, спокойно, без колебаний. А во-вторых, наву, похоже, всерьёз худо. Ничтожные ранки не выглядят проблемой, но вздрагивая и напрягаясь, он уже изорвал себе в кровь руки-ноги. Чёрная "живица" скатывается по светлой коже, застывает на тёмном металле...

А у Идальги не сходит с лица отрешённо-задумчивая улыбка. Красивые руки легко, стремительно порхают над телом сородича, будто музыку исполняют. Старик уже совсем не понимает, что это: извращённая любовная игра, наказание, проверка на стойкость? "Но у Ромки пальцы почти не шевелятся! Останется же инвалидом!" Семёнычу всё страшнее за того, кого он совсем недавно поил чаем, кормил пряниками, учил всяким премудростям. "Ни разу не видел ничего дурного! Будь он хоть тысячу раз жестокая и опасная тварь!"

Выгадав момент, чтобы перевести дух, Ромига слегка охрипшим, очень ровным голосом обращается к своему мучителю. Тот отвечает негромко, вкрадчиво. С улыбкой заглядывает в лицо, нежно гладит, стирая с кожи чёрные потёки и капли, будто прямо вместе с ранками. Что-то объясняет -- снова колет под рёбра чёрным остриём -- опять ласкает -- продолжает словно бы читать лекцию.

Потом старик замечает странную вещь: кисти Идальги будто растворились в теле помощника. Ромига судорожно схватил ртом воздух и замер, затаив дыхание. Широко распахнул уже не просто удивлённые -- явно напуганные глаза. Миг, и снова нет страха. "А пора бы уже начаться панике. Почему он так безропотно, стоически терпит?" Вон, даже криво ухмыльнулся -- и тут же коротко, придушенно вякнул, первый раз за всё время. Запрокидывает голову, бьётся, выгибаясь дугой, насколько позволяют чёрные нити. Идальга говорит что-то успокаивающее. Мягким, осторожным движением отделяет от него свои руки, прижимает Ромигу к столу. Тот смотрит дикими глазами, тяжело дышит, лицо в испарине. Но цел, если не считать истерзанных в лоскуты конечностей. "А там беда. Точно останется калекой. Если вообще останется жив! Дружок-то -- маньяк и, похоже, как раз сорвался с цепи".

Дальнейшие события подтверждают догадку. Когда после небольшой передышки Идальга частично содрал с помощника кожу, а потом вскрыл ему живот и начал вдумчиво, неторопливо потрошить, Семёныч уже не сомневался, что дело закончится трупом. "Ромка -- не жилец. Однако изверг действует так умело и аккуратно, что, при желании, растянет его агонию на много-много часов. Или дней? Трудно сказать, каков запас прочности этого организма".

Наблюдателю, даже совсем не медику, было ясно теперь, насколько нав не похож на человека. Старик предпочёл бы обойтись без таких подробностей. Ему тошно и жутко было наблюдать, как Идальга препарирует собственного сородича: живого, в полном сознании. Ещё хлеще пробирало от ощущения, что маньяк, похоже, продолжает искренне любоваться устройством его тела. Будто последовательно составляет разные "икебаны". Причём эмоции жертвы -- тоже часть этих дьявольских композиций: недоумение, страх, ярость...

Время тянулось и плыло, как часы на картине Дали. Вот Идальга подробно прокомментировал очередное движение скальпеля. Спросил что-то у тихо стонущего, чуть живого нава. Некоторое время настойчиво добивался внятных ответов. Услышал, удовлетворился. Провёл сгибом пальца по мокрой дорожке на виске Ромиги, подхватил бегущую из угла глаза прозрачную каплю. Попробовал на вкус, довольно хмыкнул. Подобрал вторую и поднёс к губам Ромиги. Тот послушно слизнул "угощение" и вдруг улыбнулся. Как показалось Семёнычу, счастливо и совершенно безумно.

Что-то в мире едва уловимо сдвинулось, изменилось. Наблюдатель... нет, нечаянный свидетель этой сцены вдруг твёрдо сказал себе: "Я не хочу видеть, как Ромка спятит от боли, потом умрёт!" Сгоряча старик сделал усилие, чтобы "проявиться" прямо там, в камере пыток. Вмешаться, остановить! Хотя прекрасно помнил, как махал на Идальгу тросточкой, а после цепенел с ножом у горла. "Да и вмешиваться надо было гораздо раньше! Теперь поздно. Слишком поздно!" -- словно окатило полынной горечью.

Семёныч не "проявился" нигде, просто проснулся. Снова пережидал боль в сердце, шаркал на кухню, зажигал повсюду свет, сидел, обхватив голову руками. Новая серия кошмара придавила его гораздо сильнее, чем расправа над зеленоглазкой. Возможно, потому, что там был "всего лишь" зверский допрос, а здесь нечто невероятно дикое и неправильное. "Будто один кот на моих глазах до смерти задрал другого... Бляха-муха, дались мне эти коты! Среди разумных опасные психи встречаются гораздо чаще! Имеет ли кошмар отношение к реальности, вот вопрос? И что делать, если да?"

Ромига шёл к себе домой, в Цитадель. Портал на магии мира оказалось гораздо интереснее строить, чем перемещаться им. Даже при навском темпе восприятия -- никаких ощущений самого перехода. Был там: в мастерской Семёныча. Сразу здесь: в Цитадели, в каминной при рабочем кабинете дознавателя. Хозяин кабинета оказался на месте, как Ромига и рассчитывал. Вернее, просто учуял, когда они с Семёнычем строили портал. Идальга сидел в кресле, будто специально ждал гостя.

-- Ты быстро.