— Доброго утречка, — вежливо и радушно поздоровался я.
— Доброго, — буркнула тётка и зыркнула на меня так, словно целью моего приезда в Яриковы выселки была именно эта коза. — Чегой надоть?
— Да вот, молочка хотел, парного, — вздохнул я.
— Нету молочка, — пробормотала недружелюбная тётка, — самим нету! Иди-ка себе дальше.
Ну, пришлось идти дальше.
Такой же отворот поворот мне дали две озабоченные бабёнки, которые тащили корзины, очевидно с грязной одеждой, стирать на речку. А старушка так вообще, даже разговаривать не стала, — просто зло сплюнула мне под ноги и ушла, сердито потрясая кулачками и что-то бормоча себе под нос, явно нелицеприятное. Парни с лопатами, которые закапывали овражек, слишком близко подкравшийся к дороге, даже не ответили на моё приветствие.
Капец!
Ну ладно. Вдалеке, на пригорочке, почти к противоположному краю села, стояла церковь. Я направился туда, к ней. Если там застану священника, можно будет про отшельника у него порасспросить. Он однозначно здесь всё про всех знает.
Но, к моему удивлению, когда я подошел к церкви, та была заперта. То есть не просто заперта, а двери и окна в ней были заколочены досками крест-накрест. Прям капитально так заколочены.
Ну ничего себе! Неужели здесь уже церковь искоренили? Интересно кто — воинствующие безбожники в лице комсомольского актива или сектанты?
Что интересно, я, когда шел по селу, чувствовал словно какую-то тяжесть. Только не пойму, что это такое. И ещё какое-то смутное то ли волнение, то ли томление было у меня всё время, пока я тут ходил.
Ну ладно, здесь облом, с налаживанием контактов облом, с молочком облом, значит, пора возвращаться обратно. Хорошо, что из города продуктов прихватил — будет чем позавтракать, хоть и без молочка.
Я свернул на другую улочку и чуть не столкнулся с вчерашним знакомым — рябым комсомольцем, который вчера приходил к нам знакомиться. Вот только я имя его не запомнил.
— Дарова, безбожникам! — по-пионерски салютнул парень и осклабился щербатой улыбкой.
Так как я не знал его имени, то решил подыграть:
— Салют, комсомол! — и тоже в ответ салютнул в пионерском жесте.
— А твои же ещё спят?
— Ага, — кивнул я, — а ты откуда знаешь?
— Да я мимо шел. Гляжу, там ваш Макар в одних подштанниках до ветру пошел, спросонья ещё.
— Да богема же, — махнул рукой я, — артисты.
— А ты?
— А я не артист, я у них на практике, — пояснил я, — из трудовой школы прикреплён.
— Аа-а-а-а, ясно, — неуверенно протянул парень, хотя видно было, что ничего ему особо не ясно.
Я же, решив, что какой-никакой контакт установлен, задал вопрос:
— А почему все ваши односельчане такие недружелюбные? Хотел стакан молочка парного купить, так они даже и разговаривать не хотят.
— Дык это… больной вопрос, — вздохнул парень.
— Молока продать — больной вопрос? — не поверил я. — Я же не просто так, я же за деньги!
— Да дела у нас здесь творятся… такие… нехорошие…
— Рассказывай! — велел я.
— Да было месяца два у них тайное собрание, у сектантов, помнишь, мы вчера рассказывали?