Дни канцлера Мерке сочтены, да и в любом случае это не его дело. Идти с этим к Гинденбургу?
Несколько недель, может быть, месяц, и все может поменяться. У нового канцлера появятся свои заботы, и вряд ли это будут заботы о глупых мыслях сумасшедшего ученого.
Ну, а если все-таки в письме есть смысл, то большевики доведут дело до конца. У них есть и люди, и деньги, и нет того контроля, который установили тут члены Сердечного Согласия. В этом случае их сотрудничество пойдет на пользу Германии. А если у русских что-то получится, то он, немец, узнает об этом и воспользуется их удачей.
Он уселся на место, уже имея решение. В конце-то концов, это справедливо! Ведь это изобретение немецкого ученого!
– Я бы на твоем месте послушался нормальных ученых… А чепухой пусть занимаются русские. Что, кстати, случилось с письмом?
– Как водится, перлюстрировано и задержано. Пока задержано…
Генерал глотнул кофе, глянул на старого товарища поверх чашки.
– А тебя не настораживает тот факт, что все это делается столь явно…
– Признаться, да… Но я думаю, что это от чудаковатости ученого. Они же как дети. Только и разбираются, что в своих приборах, а в жизни…
– Меня смущает и другое. Если о письме узнали мы, то вполне мог бы узнать и кто-нибудь еще…
– Враги?
– Конечно. Неужели ты еще не привык к мысли, что у Германии сегодня нет друзей?..
Восточная Африка
Февраль 1928 года
…Хоть и считалось, что вокруг зима, а на зимний лес это никак не походило. Все-таки Восточная Африка, а не Херсонская губерния.
С какой стороны ни смотри. Ни на лес не походило, ни на степь. Уж этого-то добра Гриша Бунзен, когда служил в Частях Особого Назначения, навидался.
Деревья тут, конечно, имелись, но лес не мог быть таким редким, а степь – такой заросшей. Потому и называлось это место и не так и не эдак, а совсем иначе – саванна.
Чем-то пряным пахло от этого слова, чем-то необычным…
Кучки то ли кустов, то ли деревьев негусто стояли посреди заросшей высокой – кое-где по пояс – жухловатой, тронутой зноем травы, покрывавшей землю до самого горизонта.
И уж совсем редко посреди этого зелено-желтого великолепия, поднимались настоящие деревья – баобабы. Гриша, как ни считал кубические сажени, всегда сбивался: такое срубить – и всю родную деревню можно на зиму дровами обеспечить!
У одного из них они и выбрали место отдыха.
Солнце поднялось так высоко, что уже не грело – жгло.
Для Гриши, сотрудника ОГПУ с пятилетним стажем, это была первая настоящая загранкомандировка. Формально, конечно, он уже покидал пределы СССР, когда в составе спецгрупп громил лагеря душманов в Иране и Афганистане, но то было как-то не по-настоящему – верхом, а то и пехом…
А теперь все иначе – пароход, паспорта, почти три недели плавания…
Может быть, это и было нескромно с его стороны, но он считал свою командировку вполне заслуженной, так как был уверен, что лучше других подходит для этого дела. Во-первых, он читал Майн Рида и Жокколио, а во-вторых, ему искренне хотелось освободить негров, угнетенных всяческими себастьянами перейрами и альвецами. Прочитанные в гимназической юности книги прорастали радикальными мыслями.
Правда, сразу, еще в Москве, сказано было, что в этот раз освобождать никого не придется, что это только рекогносцировка, но это был безусловный намек на будущее. Мировая Революция потому и называется Мировой, что ареной классовых битв станет весь мир, а значит, и этот кусок саванны. Будет! Будет у негров своя советская республика, только вот когда…
Товарищ Гриши, боец Федор Угольник, на деревянных ногах дошел до огромного ствола и присел прислонившись. Гриша проводил его взглядом. Тяжело товарищу…
Да не только ему – всем тяжело.
Их маленький отряд без особенного шума и без дипломатических околичностей (ну какая, скажите, в Африке дипломатия?!) высадился на африканский берег с парохода «Спартак» месяц назад.
Готовили экспедицию умные люди, поэтому вместе с людьми сгрузили и легкий самолет. В аэропланах Гриша не разбирался – понял только, что называется такая штука «биплан» и для взлета-посадки такому вот чуду природы нужно метров двести-триста ровной земли. Так, во всяком случае, объяснил командир, товарищ Малюков.
Замысел был прост.