Утраченные изобретения Николы Теслы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Введение

Никола Тесла родился в Хорватии (в то время часть Австро-Венгрии) 9 июля 1856 года и умер 7 января 1943 года. Он был изобретателем в области электротехники и радиотехники. Одно из его изобретений — индукционный двигатель переменного тока, который обеспечил возможность повсеместной передачи и распределения электроэнергии. Физику и математику Тесла начал изучать в Высшей технической школе в Граце и продолжил свое образование в Пражском университете. Он работал инженером-электротехником в Будапеште (Венгрия), а затем в Германии и Франции. Открытое им в 1888 году явление вращающегося магнитного поля, генерируемого переменным током, привело его к изобретению индуктивного электродвигателя переменного тока. Главным преимуществом этого двигателя было отсутствие в нем щеток, что в то время многие считали невозможным. В 1884 году Тесла эмигрировал в США, где работал у Томаса Эдисона, который вскоре стал его соперником, т.к Эдисон был сторонником устаревающей системы передачи электроэнергии посредством постоянного тока.

В этот период Тесла получил заказ на разработку генераторов переменного тока, которые были установлены на Ниагарской гидроэлектростанции. Патенты на его индукционный двигатель переменного тока приобрел Джордж Вестингауз, создавший на его базе энергетическую систему Вестингауза, которая по сей день лежит в основе современной электроэнергетической промышленности. Тесла достиг выдающихся результатов

Никола Тесла в исследовании токов высокого напряжения и в беспроводной передаче сигналов; используя их, ему удалось вызвать землетрясение, распространившееся на много миль вокруг его нью-йоркской лаборатории. Он также разработал систему, которая предвосхитила всемирную беспроводную связь, факс-аппараты, радар, радиоуправляемые ракеты и самолеты. Никола Тесла — это воистину невоспетый пророк электронной эры, без которого наши телефоны, зажигание в автомашинах, использование переменного тока при производстве и передаче электроэнергии, радио и телевидение были бы невозможны. И тем не менее сведения о его жизни и ее этапах остались почти недоступными для общественности. Эта автобиография призвана исправить положение.

АВТОБИОГРАФИЯ НИКОЛЫ ТЕСЛЫ

Глава 1

Юность

Последовательное развитие человечества жизнен- но зависит от способности к изобретательству. Это самое важное проявление его творческого разума, высшей целью которого является полное господство над материальным миром, использование сил природы для потребностей человека. К этому и сводится нелегкая задача изобретателя, результаты которого зачастую остаются непонятыми и неоцененными. И тем не менее его усилия с лихвой компенсируются радостью и удовлетворением от проявлений его способностей и от сознания своей принадлежности к тому единственному привилегированному классу, без которого род человеческий давно бы вымер в ожесточенной борьбе с безжалостными стихиями. Что касается меня, эти изысканные удовольствия мне довелось испытывать так часто, что многие годы моей жизни пронеслись, как маленький короткометражный фильм о непрекращающемся восторге. Меня считают одним из самых усердных тружеников, и, возможно, это верно, если мышление равнозначно работе, потому что ему я посвящал почти все часы бодрствования. Но если работу толковать как конкретные действия в установленное время в соответствии со строгими правилами, тогда меня можно считать самым большим бездельником. Каждое вынужденное усилие требует жертвоприношения — жизненной энергии. Я никогда не платил такую цену. Наоборот, мои мысли вели меня к успеху. Пытаясь связно и точно перечислить свои занятия в этом рассказе о моей жизни, я вынужден буду подробно, хотя и без особого желания, останавливаться на тех впечатлениях моей юности и на тех обстоятельствах и событиях, которые способствовали определению моей карьеры. Наши первые увлечения — чисто инстиктивные побуждения живого и необузданного воображения.

По мере взросления разум начинает вступать в свои права и мы становимся все более и более внутренне упорядоченными и способными планировать что-то дельное. Но те ранние импульсы, пусть и не очень продуктивные, имеют важнейшее значение и могут быть предвестниками судьбы и формировать наше будущее. Конечно, теперь я чувствую с особой остротой, что если бы я понимал эти порывы и потворствовал им, вместо того чтобы подавлять их, то существенно увеличил бы ценность того, что я оставил миру. Но только повзрослев по-настоящему, я понял, что я изобретатель. Тому было несколько причин. Во- первых, у меня был необычайно одаренный брат, один из тех редких людей с уникальными умственными способностями, попытки объяснить которые в биологических исследованиях были безуспешны. Его преждевременная смерть оставила безутешными моих земных родителей (позже я объясню, что я имею в виду под «земными родителями»). У нас была лошадь, которую нам подарил один из наших близких друзей. Это было удивительное животное арабских кровей, обладающее почти человеческим интеллектом. Вся семья любила ее и заботилась о ней, никогда не забывая тот удивительный случай, когда эта лошадь спасла жизнь моему дорогому отцу. Однажды зимней ночью его вызвали по неотложному делу, и, когда он ехал верхом в горах, кишащих волками, лошадь испугалась и понесла, резко сбросив отца на землю. Домой она возвратилась окровавленная и изнеможенная, но как только была поднята тревога, тут же бросилась обратно к месту, где это случилось, и, когда поисковая группа была еще далеко от него, отец встретил ее уже верхом. Он пришел в себя и сел на лошадь, даже не осознав, что пролежал несколько часов на снегу. Эта лошадь была повинна в увечьях моего брата, от которых он умер. Я был свидетелем этой страшной сцены, и, хотя с тех пор прошло много лет, она встает перед моими глазами с той же трагической силой. Когда я вспоминаю достижения брата, все мои старания тускнеют в сравнении с ними. Что бы я ни делал такого, что заслуживало похвалы, это вызывало у моих родителей лишь еще большее ощущение тяжести утраты, поэтому я совершенно не верил в свои силы. Но меня отнюдь не считали глупым мальчиком, если судить по одному случаю, который я очень хорошо помню. Как-то раз несколько членов нашего городского управления переходили улицу, где я играл с другими ребятами, и старейший из этих почтенных джентльменов, богатый господин, приостановился, чтобы дать нам по серебряной монетке. Подойдя ко мне, он вдруг скомандовал: «Посмотри мне в глаза». Я встретился с ним взглядом, уже протягивая руку за желанной монетой, как вдруг, к моему ужасу, он сказал: «Нет, вот ты ничего от меня не получишь, уж слишком ты смышленый». В семейном кругу обо мне, бывало, рассказывали смешные истории. У меня были две старые тетки с морщинистыми лицами. У одной из них два зуба торчали, как бивни у слона, и они буквально вонзались в мою щеку каждый раз, когда она меня целовала. Ничто меня так не пугало, как необходимость бывать в обществе этих любвеобильных, непривлекательных родственниц. Как-то, когда я был на руках у мамы, они спросили меня, кто из них красивее. После внимательного изучения их лиц я ответил с задумчивым выражением лица: «Вот эта не такая уродина, как та». И еще. С самого рождения меня постоянно угнетала мысль о том, что я должен буду стать священником. Я мечтал быть инженером, но мой отец твердо стоял на своем. Он был сыном офицера, который служил в армии великого Наполеона, и так же, как его брат, профессор математики в престижном университете, получил военное образование, но позднее, что довольно необычно, принял духовный сан и достиг на этом поприще высокого положения. Он был очень эрудированным человеком, истинным естествоиспытателем, поэтом и писателем, а его проповеди производили на прихожан такое впечатление, что они сравнивали его с прославленными проповедниками. У него была такая феноменальная память, что он с легкостью безошибочно приводил цитаты из сочинений на нескольких языках. Часто он говаривал шутя, что, если бы некоторые из произведений классиков были утрачены, он мог бы восстановить их по памяти. Все восхищались стилем его письма. Он излагал свои мысли короткими предложениями, насыщенными остроумием и иронией. Его шутливым высказываниям всегда было свойственно характерное своеобразие. Для иллюстрации могу привести несколько примеров. Был у нас работник на ферме, косой, по имени Мане. Однажды, когда он рубил дрова, мой отец, стоявший поблизости, при каждом взмахе топора боязливо предупреждал: «Ради бога, Мане, руби не то, что видишь, а то, что нужно разрубить». Как-то раз отец поехал на прогулку вместе с приятелем, и тот небрежно уронил подол дорогой меховой шубы на колесо экипажа. Отец заметил: «Подбери подол, а то ты протрешь мне шину». У него была странная привычка говорить с самим собой, и частенько он вступал в жаркую дискуссию на разные голоса. Непосвященный слушатель мог поклясться, что в комнате находятся несколько человек. Хотя моей склонностью к изобретательству я обязан влиянию матери, отец, безусловно, помогал моему развитию. Он придумывал для меня специальные и весьма разнообразные упражнения. Например, угадывать мысли друг друга, находить неправильности в некоторых выражениях, повторять длинные предложения по памяти или производить вычисления в уме. Эти ежедневные уроки были направлены на улучшение памяти, развитие логического мышления, понимания причин и следствий и особенно способствовали развитию критического мышления — они все безусловно были очень полезны. Моя мать происходила из одной из старейших семей страны. Семья славилось целым рядом изобретателей. И ее отец, и дед являлись авторами бесчисленных усовершенствований различных машин для домашнего хозяйства, для сельскохозяйственных работ, и не только. Мать была действительно необыкновенная женщина, очень способная, мужественная, сильная духом, смело преодолевавшая сложности жизни и прошедшая через много нелегких испытаний. Когда ей было шестнадцать лет, в стране вспыхнула страшная эпидемия. В отсутствие отца, которого вы- звали причащать умирающих, она помогала соседней семье, несколько членов которой скончались от тяж- кой болезни. Она обмывала тела, одевала мертвых, украшала цветами в соответствии с обычаем страны, и когда отец вернулся, все было готово к совершению христианских похорон. Моя мать была изобретателем по призванию и, я уверен, достигла бы больших успехов, если бы жила в наше время с его многообразными возможностями. Она придумывала и усовершенствовала различные виды инструментов и приспособлений для вязания, создавая прекрасные узоры из нитей, которые сама и пряла. Она сама даже сеяла и выращивала растения, из которых затем получала волокно. Она неустанно работала с восхода солнца до поздней ночи, и большая часть нашей одежды и мебели тоже сделаны ее руками. Ей было уже за шестьдесят, но у нее были все еще такие ловкие пальцы, что, как говорится, ты и моргнуть не успеешь, как она три узелка завяжет. Мое позднее пробуждение имело и другую, более важную причину. В отрочестве я страдал необычным недугом — мне являлись какие-то образы, часто сопровождаемые вспышкой света, которые искажали вид реальных предметов и мешали моим мыслям и действиям. Это были картины из жизни и предметы, которые я действительно видел, а не вымышленные. Когда ко мне обращались, я отчетливо видел пред- мет, о котором шла речь, притом так четко, что иногда я сомневался, материален ли он или нет. Это причиняло мне большое неудобство и вызывало тревогу. Никто из психологов или физиологов, к которым я обращался, не могли мне удовлетворительно объяснить эти необычные явления. Они кажутся уникальными, хотя не исключено, что я был наследственно предрасположен к этому недугу, так как я знаю, что мой брат также страдал от него. Я выдвинул свою теорию: видения были рефлекторным отражением на сетчатку глаза сигналов от мозга при его сильном возбуждении. Это, конечно, не было галлюцинацией, которая зарождается в больном и испытывающем муки сознании, так как во всех других отношениях я был совершенно нормальным и уравновешенным. Для того чтобы понять мои переживания, представьте себе, что мне пришлось присутствовать на похоронах или на подобном воздействующем на нервы событии. После этого, в ночной тишине, перед моими глазами против моего желания непременно появится пронизывающая мой мозг живая картина этой сцены и не исчезнет, несмотря на все мои попытки изгнать ее. Если мои предположения правильны, то, вероятно, возможно спроецировать на экран любой задуманный образ и сделать его видимым. Такое достижение внесло бы кардинальные изменения в человеческие отношения. Я не сомневаюсь, что это чудо возможно и к нему придут в будущем. Могу добавить, что я тщательно обдумывал возможность решения этой проблемы. Я пробовал передавать картину, которая была в моем сознании, человеку, находящемуся в другой комнате. Чтобы освободиться от мучительных образов, я старался сконцентрировать свое внимание на чем-то другом, виденном мною раньше; таким образом я ощущал временное облегчение, но для достижения этого я должен был постоянно вызывать в воображении новые образы. Очень скоро я обнаружил, что все образы, которыми я располагал, исчерпались; мое «кино», если можно так сказать, быстро прокрутилось, потому что я мало где бывал и видел только то, что было в доме и в ближайшей округе. Когда я проводил такие «сеансы» во второй или в третий раз, для того чтобы изгнать с глаз долой эти видения, мой метод с каждым разом терял свою силу. Тогда я, следуя инстинктивному побуждению, начал мысленно выходить за пределы своего знакомого малого мирка и накапливать новые впечатления. Сначала они были очень неясными и как бы улетучивались, когда я старался сконцентрировать на них свое внимание. Но постепенно они стали вырисовываться все ярче и отчетливее и в конце концов приобрели форму реальных вещей. Вскоре я сделал открытие, что приятнее всего я чувствую себя, когда получаю целую вереницу новых впечатлений, и тогда я начал путешествовать — в своем воображении, разумеется. Каждую ночь, а иногда и в дневное время, когда я оставался наедине с собой, я отправлялся в свои путешествия — видел новые места, города и страны, жил там, заводил знакомства, приобретал друзей, и хотя это может показаться невероятным, но факт то, что они были мне так же дороги, как и друзья в реальной жизни, ничуть не менее яркие в своих проявлениях. Проделывал я это постоянно лет до семнадцати, до той поры, когда я всерьез настроился на изобретательство. Тогда я с радостью обнаружил, что с невероятной легкостью могу представить в воображении все, что пожелаю. Мне не нужны были модели, чертежи или опыты.

Я мог все это столь же реально изобразить в уме. Таким образом, я неосознанно приблизился, как мне казалось, вплотную к возможности развить новый метод материализации изобретательских концепций и идей, который решительно противостоит экспериментальному и является, по моему мнению, гораздо более быстрым и эффективным. Когда изобретатель конструирует некое устройство, с тем чтобы реализовать сырую идею, он с неизбежностью сталкивается с массой нерешенных мелких задач по деталям и по работе его детища. По ходу их решения он теряет свою изначальную сконцентрированность на главной идее. Получить результат можно, но при этом всегда ценой потери качества. Мой метод иной. Я не тороплюсь начинать практическую работу. Когда у меня возникает идея, я начинаю реализовывать ее в моем воображении — меняю конструкцию, ввожу улучшения и мысленно привожу устройство в действие. Для меня абсолютно несущественно, мысленно ли я запускаю свою турбину или испытываю ее в мастерской. Я даже замечаю, когда нарушается ее балансировка. О каком бы механизме ни шла речь, нет никакой разницы — результат будет тот же. Таким образом я могу быстро прорабатывать и совершенствовать свой замысел, ни к чему не прикасаясь. Когда достигнут этап завершения проекта — все возможные поправки и улучшения внесены и слабых мест не осталось, — я обращаю этот конечный продукт моей умственной работы в материализованную форму. И всегда мое устройство работало так, как и должно было по моему замыслу, и опытная проверка проходила точно так, как я планировал. За двадцать лет не было ни одного исключения. Почему должно было быть иначе? Инженерная работа в области электричества и механики отличается точностью результатов. Вряд ли найдется объект, устройство и работа которого не поддаются предварительному изучению и математическому описанию на основе имеющихся теоретических и практических данных. Осуществление на практике незрелой идеи, как это обычно происходит, я считаю потерей энергии, денег и времени. Мои юношеские огорчения были, однако, вознаграждены иным образом. Непрерывное умственное напряжение способствовало развитию острой наблюдательности и позволило мне обнаружить в себе нечто очень важное. Я заметил, что появлению мысленных образов всегда предшествовало мое наблюдение наяву каких-либо событий при особых и, как правило, очень необычных условиях, и в каждом случае я вынужден был восстанавливать исходное реальное впечатление. Через некоторое время я мог это делать, не прилагая усилий, почти автоматически, и достиг необыкновенной легкости в установлении связи между причиной и следствием. А вскоре я понял, к своему удивлению, что каждая возникавшая у меня мысль была подсказана впечатлением извне. Не только этот важный этап в постижении себя, но и все другие мои шаги в этом направлении были подсказаны мне подобным образом.С течением времени для меня стало совершенно очевидным, что я представляю собой просто автомат, наделенный способностью производить определенные движения в ответ на сигналы органов чувств и способный соответственно мыслить и действовать. На практике это привело к развитию остававшихся до сих пор весьма несовершенными способов управления автоматическими устройствами на расстоянии. Однако скрытые возможности их усовершенствования будут со временем выявлены. В течение ряда лет я разрабатываю самоуправляемые автоматы и верю, что можно создать механизмы, которые будут действовать так, словно они способны мыслить в ограниченных пределах, и которые произведут революцию во многих коммерческих и промышленных отраслях. Мне было около двенадцати лет, когда я научился изгонять волевым усилием образы из моего сознания, но я никак не мог контролировать появление вспышек света, о которых уже рассказывал. Они, пожалуй, были самым странным, самым необъяснимым явлением в моей жизни. Обычно это случалось, когда я оказывался в опасных или очень неприятных ситуациях либо в состоянии крайней эйфории. Иногда я видел, что весь воздух вокруг меня наполнен пляшущими языками пламени. Яркость этих живых картин со временем отнюдь не ослабевала и, как мне помнится, достигла максимума, когда мне было примерно двадцать пять лет. В 1883 году, когда я был в Париже, известный французский фабрикант пригласил меня поохотиться, и я принял его приглашение. После долгого периода неотлучной работы на заводе свежий воздух прекрасно и живительно подействовал на меня. Вечером, по возвращении домой, я почувствовал, что мой мозг буквально охвачен пламенем. Ощущение было такое, словно в него вселилось маленькое солнце, и я всю ночь прикладывал холодные компрессы к моей измученной голове. Постепенно вспышки стали реже и не такими интенсивными, но потребовалось больше трех недель, чтобы они прекратились. Естественно, что, когда последовало вторичное приглашение, я категорически отказался. Эти световые явления все еще дают о себе знать время от времени, например, когда у меня внезапно возникает новая идея, открывающая большие возможности, но я уже почти не реагирую на них, потому что интенсивность их относительно невелика. Когда я закрываю глаза, то неизменно вначале возникает ровный темно-синий фон, подобный небу в ясную, но беззвездную ночь. Через несколько секунд этот фон оживает, покрываясь сверкающими зелеными хлопьями, которые бесчисленными рядами надвигаются на меня. Затем справа появляется прекрасный узор из перпендикулярных систем, состоящих из параллельных, близко расположенных линий, самых разнообразных цветов с преобладанием желтого, зеленого и золотистого. Сразу после этого линии становятся ярче, и все пространство наполняется искристым мерцанием светящихся точек. Эта картина медленно сдвигается влево, пересекая поле обзора, и секунд через десять исчезает, оставляя за собой довольно неприятный, ничем не оживленный серый фон, пока не наступает следующая фаза. Каждый раз, прежде чем уснуть, я вижу проносящиеся передо мной образы людей или предметов. Их появление означает, что я на грани засыпания. Если же их нет и они отказываются появляться, значит, предстоит бессонная ночь. Чтобы показать, насколько значимым было воображение в моей юности, я приведу следующий необычный случай. Как и большинство детей, я любил прыгать, и у меня было настойчивое желание прыгнуть так, чтобы подольше продержаться в воздухе. Иногда с гор дул сильный ветер, богато насыщенный кислородом, и тогда мое тело становилось легким, как пушинка, и я подпрыгивал и долго парил в пространстве. Меня приводило в восторг это ощущение, но каким же болезненным было мое разочарование потом, когда я перестал себя обманывать. В то время я приобрел много противоречивых странностей во вкусах и привычках; в появлении некоторых из них можно проследить воздействие внешних впечатлений, а другие вообще необъяснимы. Я испытывал острое отвращение к женским серьгам, а другие украшения, скажем, браслеты, нравились мне в той или иной мере — в зависимости от того, насколько красиво они были сделаны. При виде жемчуга я оказывался на грани припадка. Но меня совершенно завораживало сверкание кристаллов или предметов с острыми гранями и гладкими поверхностями. Я бы ни за что не дотронулся до волос другого человека, разве что под дулом пистолета. Меня лихорадило при взгляде на персик, и если в доме где-то завалялся кусочек камфары, я ощущал невероятный дискомфорт. Даже сейчас мне небезразличны некоторые из этих выводивших меня из равновесия воздействий. Когда я роняю маленькие бумажные квадратики в тарелку с жидкостью, я всегда ощущаю необычный ужасный вкус во рту. Я считал, сколько шагов сделал во время прогулок, и вычислял в кубических единицах объемы тарелки супа, чашки кофе или куска пищи, иначе я не ощущал удовольствия от еды. Сумма каких-либо действий или рабочих операций, которые мне приходилось выполнять в некоей повторяющейся последовательности, должна была делиться на три, и, если это не получалось, я начинал сначала, даже если на это уходило несколько часов. До восьми лет я отличался слабым и нерешительным характером. Мне не хватало ни сил, ни мужества принимать твердые решения. Чувства накатывали на меня волнами и бросали из одной крайности в другую. Моим желаниям была свойственна всепоглощающая сила, и они множились, как головы сказочного змея. Меня угнетали мысли о житейских страданиях и смертных муках и религиозный страх. Я был порабощен суевериями и жил, постоянно опасаясь появления злых духов, привидений, великанов-людоедов и других страшных чудищ из мира тьмы. И вдруг, внезапно, произошло потрясающее изменение, которое преобразило все мое существование. Больше всего я любил книги. У отца была большая библиотека, и при каждом удобном случае я старался удовлетворить свою страсть к чтению. Он не только не разрешал мне этого, но впадал в бешенство, когда заставал меня за этим занятием. Он стал прятать свечи, когда обнаружил, что я читаю тайком. Он не хотел, чтобы у меня портилось зрение. Но мне удалось раздобыть свечное сало, после чего я сделал фитиль, оловянную форму и сам отливал свечи. Каждую ночь я затыкал замочную скважину и щели и читал, часто до рассвета, когда все еще спали, а мать приступала к своим тяжелым ежедневным обязанностям. Как-то я наткнулся на сербский перевод романа под названием «Аоафи» («Сын Абы») известного венгерского писателя Йосика. Эта книга пробудила во мне дремлющие волевые задатки, и я начал воспитывать в себе способность к самоконтролю. Вначале моя решимость таяла, как снег в апреле, но через некоторое время я одержал победу над своей слабостью и испытал никогда ранее не изведанное удовольствие от того, что научился доводить дело до конца. С течением времени эти энергичные умственные упражнения стали моей второй натурой. Вначале мне приходилось подавлять свои желания, но постепенно они начали совпадать с тем, что диктовала воля. После нескольких лет тренировок я добился такой полноты владения собой, что играючи обуздывал страсти, которые завершались катастрофой для многих самых сильных людей. Был период, когда я, как маньяк, предался азартным играм, что очень обеспокоило моих родителей. Засесть за карты было для меня наивысшим наслаждением. Мой отец вел примерный образ жизни и не мог смириться с бессмысленными тратами времени и денег, в которых я себе не отказывал. Я был исполнен решимости, но мои доводы оставляли желать лучшего. Обычно я говорил отцу: «Мне ничего не стоит бросить в любой момент, но зачем отказываться от того, что приносит райское удовольствие?» Не раз он давал волю гневу и обрушивал на меня свое презрение, но реакция матери была иной. Она понимала природу человека и знала, что путь к спасению пролегает только через его собственные усилия. Мне запомнилось, как однажды, когда я проиграл все свои деньги и умолял дать мне еще, чтоб отыграться, она подошла с пачкой ценных бумаг и сказала: «Иди и развлекись, чем скорее ты проиграешь все, что у нас есть, тем будет лучше. Я знаю, что ты покончишь с этим». Она была права. В тот день и в той игре я поборол свою страсть, и так легко, что даже сожалел, что она не была в сто раз сильнее . Я не просто обуздал ее, но вырвал из своего сердца, чтобы не оставалось даже следа желания. С тех пор любая азартная игра вызывает у меня такой же интерес, как ковыряние в зубах. Был период, когда я настолько пристрастился к курению, что это грозило подорвать мое здоровье. Но тут вступилась моя воля, и я не только прекратил, но и подавил малейшую тягу к курению. Много лет назад у меня стало пошаливать сердце, но как только я выяснил, что виной тому невинная чашечка кофе по утрам, я моментально отказался от нее, хотя, признаться, это была задача не из легких. Таким образом, я контролировал и укрощал другие привычки и страсти, что не только сберегло мою жизнь, но и дало мне огромное удовлетворение. Впрочем, для кого-нибудь это, может быть, было бы лишением и жертвой. После завершения учебы в высшем техническом училище и университете у меня наступило полное нервное расстройство, и во время болезни со мной происходили совершенно удивительные и необъяснимые вещи...

Глава 2

Пережитый опыт необычного

Я коротко остановлюсь на пережитом опыте происходивших со мной необычных явлений, так как они, вероятно, могут представить интерес для изучающих психологию и физиологию, а также и потому, что этот период моих страданий имел особое значение для развития моих мыслительных способностей и моих последующих работ. Но сначала необходимо рассказать о предшествующих обстоятельствах и условиях, в которых, быть может, заключено частичное объяснение этих явлений. С детства я был вынужден сосредоточивать свое внимание на самом себе. Хотя это и причиняло мне много страданий, но, как я понимаю теперь, это было в то же время и благом, т.к. научило меня оценить по достоинству важнейшую роль самонаблюдения для сохранения жизни, а также и как средство достижения цели. Напряжение работы и непрекращающийся поток впечатлений, вливающийся в наше сознание через все врата познания, делают современное существование опасным во многих отношениях. Большинство людей настолько погружены в происходящее непосредственно вокруг них и в мире вообще, что они совершенно не обращают внимания на то, что происходит внутри них самих. Главная причина миллионов преждевременных смертей состоит именно в этом. Даже среди тех, кто заботится о себе, распространенной ошибкой является предотвращение угроз воображаемых и игнорирование реальных. И то, что верно для одного человека, относится более или менее ко всем людям вообще. Умеренность была мне не очень-то свойственна, но я полностью вознагражден положительным опытом, которым я теперь располагаю. Приведу пару примеров — в надежде привлечь некоторых читателей к моим принципам и убеждениям.

Не так давно я возвращался в свою гостиницу. Вечер выдался очень холодный, было скользко, и не было такси. За мной шел мужчина, который, по-видимому, так же как и я, стремился найти укрытие. Неожиданно мои ноги оказались в воздухе. В тот же миг у меня в голове возникла вспышка света. Сработала нервная система, и мышцы мгновенно среагировали. Я развернулся на 180 градусов и приземлился на руки. Я продолжал идти, словно ничего этого не было и в помине, когда незнакомец нагнал меня и, критически оглядев, спросил: «Сколько вам лет?» Я ответил: «Скоро 59, а что?» Он сказал: «Знаете, я видел, как это делают кошки, но чтоб люди — никогда». Около месяца назад я хотел заказать очки и пошел к окулисту, который сделал обычную проверку зрения. Он посмотрел на меня с удивлением, когда я с легкостью прочитал самый мелкий шрифт на достаточно большом расстоянии. Но он был совершенно сражен, когда узнал, что мне уже больше шестидесяти. Мои друзья часто отмечают, что мои костюмы всегда отлично сидят на мне, но они не знают, что моя одежда шьется по меркам, которые были сняты по крайней мере 15 лет назад и никогда не менялись. За все это время мой вес отклонялся от обычного разве что на один фунт в ту или другую сторону. Вот забавная история, связанная с этим. Как-то зимним вечером в 1885 году г-н Эдисон, Эдвард X. Джонсон, президент Осветительной компании Эдисона, г-н Бачелор, управляющий завода, и я зашли в небольшое здание напротив дома 65 по Пятой авеню, где были расположены рабочие кабинеты компании. Кто-то предложил угадывать вес присутствующих, и меня заставили встать на весы. Эдисон ощупал меня всего и заявил: «Тесла весит 152 фунта с точностью до унции» — и это было совершенно верно. Без одежды я весил 142 фунта и сейчас держу тот же вес. Я спросил шепотом у г-на Джонсона: «Каким образом Эдисон с такой точностью определил мой вес?» Понизив голос, он ответил: «Никому не говорите, пусть это останется между нами. Долгое время он работал на чикагской скотобойне, где ему приходилось взвешивать тысячи свиных туш ежедневно. Вот таким образом, мой друг». Мой друг, достопочтенный Чонси М. Дэпью, рассказывал об англичанине, с которым он поделился одним из своих своеобразных анекдотов, и тот слушал его с недоумением. Но год спустя громко расхохотался. Должен признаться, что мне понадобилось еще больше времени, чтобы оценить шутку Джонсона. Таким образом, мое хорошее самочувствие является просто результатом осмотрительного размеренного образа жизни, и, пожалуй, самое удивительное, что в юности болезни трижды довели меня до физического истощения настолько полного, что врачи отказывались от меня. Более того, из-за невежества и легкомыслия я попадал во всевозможные затруднения, неприятности и опасные ситуации, из которых выпутывался как по волшебству. Я и тонул, и был погребен, меня и теряли, и замораживали. Я был на волосок от гибели от бешеных собак, кабанов и других диких зверей. Я переболел тяжелыми болезнями, меня преследовали несчастные случаи, и то, что я уцелел и остался здоровым, это просто чудо. Но когда я оглядываюсь на все эти события, я испытываю убежденность, что мое спасение не было просто случайностью, но воистину было предопределено высшей силой. Сущность усилий изобретателя—облегчение или спасение жизни. Использует ли он при этом различные силы, совершенствует ли механизмы или создает новые удобства для нашего существования — он делает его более безопасным. Каждый изобретатель к тому же лучше, чем обычный человек, способен защитить себя в опасной ситуации, поскольку он более наблюдателен и находчив. Если бы у меня не было других доказательств того, что я в какой-то мере обладаю такими качествами, я бы нашел их в следующих нескольких примерах из жизни. Читатель сможет сам судить об этом. Однажды, когда мне было лет 14, я захотел напугать моих друзей, с которыми мы вместе купались. Я решил нырнуть под нечто длинное и плавучее вроде плота и спокойно вынырнуть с другой стороны. Плавать и нырять я научился так же естественно, как утка, и я был совершенно уверен, что мой подвиг будет успешен. И вот я нырнул в воду и, когда меня никто не видел, поплыл в противоположную сторону. Думая, что я уже добрался до конца сооружения, я стал подниматься на поверхность, но, к моему ужасу, ударился о балку. Конечно, я снова нырнул и поспешил быстрыми гребками с силой продвинуться вперед, но почувствовал, что мне не хватает дыхания. Я попробовал вынырнуть вторично и опять ударился головой о балку. Отчаяние охватило меня. Я собрал последние силы и сделал третью безумную попытку, но результат был тот же. Я больше не мог задерживать дыхание, это была нестерпимая пытка, мысли стали бессвязными, и я почувствовал, что тону. В тот момент, когда положение казалось совершенно безнадежным, вдруг случилась та самая знакомая вспышка света, и в моем сознании явно обозначилась деревянная конструкция, которая находилась над моей головой. Будучи почти без сознания, я почувствовал или догадался о том, что между поверхностью воды и балками должно было быть некоторое пространство. В полубессознательном состоянии я подплыл туда, прижал губы прямо к планкам и умудрился вдохнуть немного воздуха, к сожалению, вместе со струей воды, от которой я чуть не захлебнулся. Повторив эту процедуру несколько раз, как во сне, до тех пор, пока мое бешено колотившееся сердце не успокоилось, я, наконец, овладел собой. После этого я много раз безуспешно нырял, совершенно потеряв чувство ориентации, но, в конце концов, успешно выбрался из этого плена, когда мои друзья уже потеряли всякую надежду и искали в воде мое тело. Тот купальный сезон для меня был испорчен из-за моего безрассудства, но вскоре урок был забыт, и уже через два года я попал еще в более затруднительное положение. Около города, где я учился в то время, находилась большая мельница с плотиной через реку. Как правило, вода бывала на два-три дюйма выше дамбы, и подплывать туда было не очень опасно, что я частенько и проделывал. Однажды, я пошел к реке один, чтобы, как всегда, получить удовольствие от такого развлечения. Когда я был уже недалеко от каменной кладки, я с ужасом заметил, что вода поднялась и меня все быстрее уносит течение. Я постарался уплыть в сторону, но было уже поздно. К счастью, меня не перебросило через плотину — я спасся, сумев ухватиться за нее обеими руками. Мне сдавило грудь, и я едва мог держать голову на поверхности. Вокруг не было ни души, и мои крики о помощи заглушал рев водопада. С медленной неотвратимостью силы оставляли меня, и я более не мог противостоять напору воды. И когда я уже почти был готов к тому, что разобьюсь о камни внизу, в яркой вспышке света мне предстала знакомая формула принципа гидравлики, по которой давление движущейся жидкости пропорционально площади, которая ей противостоит, и я автоматически повернулся на левый бок. Как по волшебству, давление уменьшилось, и мне стало относительно легко выдерживать силу течения. Но опасность все еще существовала.

 Я знал, что вскоре меня понесет вниз, т.к. помощи мне ожидать было не от кого, даже если бы я и привлек чье-то внимание, было уже слишком поздно. Сейчас я одинаково владею обеими руками, но тогда я был левшой, и моя правая рука совсем ослабла. Из-за этого я не мог рискнуть повернуться на другую сторону, чтобы отдохнуть, и мне ничего не оставалось, как, отталкиваясь руками от плотины, медленно продвигаться вдоль нее. Я должен был изменить направление и двигаться в обратную сторону от мельницы, к которой был обращен лицом, так как там было глубже и течение сильнее. Это было долгое и мучительное испытание, и я был на грани гибели в конце, где у берега дамба понижалась. Мне удалось из последних сил преодолеть и эту преграду, и я упал, потеряв сознание, когда оказался на берегу, где меня и нашли. Я содрал почти всю кожу с левого бока и несколько недель пролежал в лихорадке, пока не спала температура, и я поправился. Это всего два из многих примеров, но и этого достаточно, чтобы показать, что если бы не мой инстинкт изобретателя, то некому было бы рассказывать вам эти истории. Люди, у которых я вызывал интерес, часто спрашивали, как и когда я начал изобретать. Я могу ответить на этот вопрос, опираясь только на мои нынешние воспоминания, в свете которых первая памятная попытка была довольно претенциозна, поскольку она включала изобретение прибора и метода. Что касается прибора, у меня были предшественники, но метод оказался оригинальным. А вышло это так. У одного из моих товарищей по детским играм появились настоящая удочка с крючком и рыболовные снасти; это взбудоражило всю деревню, и на другой день все бросились ловить лягушек. Кроме меня, оставшегося дома, потому что я был в ссоре с этим мальчиком. Я никогда раньше не видел настоящего крючка и представлял себе, что это что-то необыкновенное, обладающее особыми свойствами, и был в отчаянии, что не в компании со всеми ребятами. И во мне возникла некая потребность действовать. Я каким-то образом раздобыл кусок мягкой стальной проволоки, заострил конец, расплющивая его двумя камнями, согнул его, чтобы придать нужную форму, и привязал к прочной веревке. Затем срезал удилище, набрал наживки и спустился к ручью, где было полно лягушек. Но я не мог поймать ни одной и уже потерял было всякую надежду, но тут решил попробовать поднести пустой крючок к лягушке, сидящей на пеньке, и покачать им перед ее носом. Сначала она замерла, потом выпучила покрасневшие глаза, начала раздуваться и, став в два раза больше, злобно набросилась на крючок. Я немедленно подсек ее. И повторял то же самое много раз, и мой метод оказался безотказным. Когда мои товарищи, ничего не поймавшие, несмотря на свое прекрасное снаряжение, подошли ко мне, они просто позеленели от зависти. Долгое время я хранил свой секрет и наслаждался монополией, но, в конце концов, смилостивился перед Рождеством. Каждый мальчик мог теперь проделывать то же самое, и следующее лето для лягушек стало просто катастрофой. В своей следующей попытке, мне кажется, я действовал, подчиняясь первому инстинктивному импульсу, что впоследствии стало моей преобладающей идеей — освоить энергию природы для нужд человека. Моим первым объектом использования стали майские жуки, или июньские, как их называют в Америке, где их такое бесчисленное множество, что они стали настоящим бедствием для страны. Иногда ветки деревьев даже ломались под их тяжестью. Кусты казались из-за них черными. Я привязывал четырех жуков к крестовине, насаженной на тонкий шпиндель, и она вращалась, передавая движение большому диску. Таким образом извлекалась значительная «энергия». Эти труженики работали прекрасно — стоило их запустить, и они кружились час за часом, и чем жарче было, тем усерднее они трудились. И так продолжалось, пока не появился странный мальчик. Он был сыном отставного офицера австрийской армии. Этот мальчишка ел майских жуков живьем и наслаждался так, словно то были первоклассные устрицы. Сцена была столь отвратительной, что она завершила мои начинания в этой многообещающей области и произвела на меня такое впечатление, что с тех пор я не в состоянии дотронуться не только до майского жука, но и до любого насекомого. После этого, как мне помнится, я принялся разбирать и собирать часы моего деда. Первая операция всегда проходила успешно, но вторая частенько заканчивалась неудачей. Кончилось это тем, что дед запретил мне трогать его часы, и в настолько неделикатной форме, что мне понадобилось целых тридцать лет, чтобы снова разобрать часы. Немного времени спустя я занялся изготовлением пневматического, так сказать, ружья, которое состояло из полой трубки, поршня и двух пеньковых затычек. Чтобы произвести выстрел, конец поршня следовало прижать к животу, а трубку быстро оттянуть назад двумя руками. Воздух между двумя затычками сжимался и поднимался до высокой температуры, и одна из затычек вылетала с громким хлопком. Успех зависел от удачи при поисках трубки — с суживающимся концом и подходящим отверстием — среди обычных прямых, что можно было найти в нашем саду. Ружье получилось очень хорошее, и я успешно им пользовался, но одновременно в доме появились выбитые стекла, и моя деятельность была прекращена отнюдь не безболезненным образом. Если мне не изменяет память, после этого я начал вырезать сабли из подходящих кусков мебели, которую я мог раздобыть без труда. В то время я был увлечен сербской народной поэзией и восхищался подвигами героев. Я мог часами сражаться с моими врагами в обличье кукурузных стеблей, что привело не только к уничтожению части посевов, но и к нескольким трепкам, полученным от моей матери. Более того, это наказание было отнюдь не формальным, но вполне чувствительным. Все это и многое другое произошло до того, как мне исполнилось шесть лет и я проучился в первом классе начальной школы в деревне Смиляны, где жила наша семья.

 Затем мы переехали в ближайший городок Госпик. Эта перемена места жительства стала для меня просто бедствием. Я не мог пережить, что пришлось расстаться с нашими голубями, цыплятами и овцами и с нашей великолепной стаей гусей, которая часто по утрам взмывала к облакам утром, а на закате возвращалась с мест кормления в таком совершенном боевом порядке, рядами, что могла бы посрамить эскадрилью лучших современных авиаторов. В нашем новом доме я был узником, наблюдающим за незнакомыми людьми сквозь зашторенные окна. Я был так застенчив, что скорее бы оказался лицом к лицу с рычащим львом, чем с одним из прогуливающихся щеголей. Но самая страшная пытка была в воскресенье, когда я должен был приодеться и идти в церковь. Там со мной произошел несчастный случай, от одного воспоминании о котором, даже многие годы спустя, у меня стынет в жилах кровь. Это было моим вторым приключением в церкви. Незадолго до этого я оказался на труднодоступной горе запертым на ночь в старой часовне, которую посещали раз в году. Это был ужасный случай, но второе приключение было еще хуже. В городе жила богатая дама, неплохая женщина, но с претензиями, и в церковь она приходила разодетая, в туалете с длиннющим шлейфом и со слугами. Однажды, в воскресенье, когда я только отзвонил на колокольне и мчался по лестнице вниз, я нечаянно прыгнул на шлейф этой гранд-дамы, которая в этот момент выходила из церкви. Шлейф оторвался со звуком, который для меня прозвучал как ружейный залп необученных рекрутов. Мой отец был вне себя от гнева. Он слегка ударил меня по щеке, и это было единственное телесное наказание, которому он когда-либо подвергал меня, но я до сих пор почти чувствую это. Мое замешательство и смятение, последовавшие в результате, не поддаются описанию. Я фактически подвергся остракизму, и это продолжалось до тех пор, пока не случилось нечто, что вернуло мне доброе отношение общества. Молодой предприимчивый торговец организовал пожарную часть. Купили новую пожарную машину, снабдили команду униформой и обучали ее для службы и проведения парадов. Машину красиво раскрасили в красный и черный цвета. В один из летних дней предстояло официальное испытание, и машину переправили к реке. Все население пришло полюбоваться великолепным зрелищем. Когда все речи и церемонии были закончены, была дана команда качать насос, но из брандспойта не появилось ни капли воды. Преподаватели и эксперты пытались понять, в чем дело, но тщетно. Провал был полный, и тогда появился я. О том, как устроен механизм, я не имел ни малейшего представления и почти ничего не знал о давлении, но инстиктивно я нащупал в воде водозаборник и обнаружил, что он пустой. Когда я забрался в воду и расправил шланг, вода хлынула с таким напором, что пострадало немало праздничных нарядов. Архимед, бегущий обнаженным по улицам Сиракуз и кричащий изо всех сил «Эврика!», не произвел большего впечатления, чем я. Меня несли на плечах, и я был героем дня. После того как мы обосновались в городе, я начал посещать четырехлетний курс в так называемой средней школе для подготовки к поступлению в колледж или в реальное училище. И в этот период мои мальчишеские выдумки и подвиги, равно как и неприятности, продолжались. Наряду с другими достижениями я добился уникального звания чемпиона по ловле ворон в округе. Мой метод ловли был удивительно прост. Я шел в лес, прятался в кустах и подражал птичьим выкликам. Обычно несколько птичьих голосов отвечали мне, и вскоре ворона уже порхала в зарослях кустарника рядом со мной. После этого все, что мне нужно было сделать, это бросить кусок картона, чтобы отвлечь ее внимание, прыгнуть и схватить до того, как она успеет выбраться из кустарника. Таким образом я мог поймать сколько угодно ворон. Но однажды случилось нечто, что заставило меня уважать их. Я поймал пару отличных птиц и возвращался домой с дружком. Когда мы вышли из леса, налетели тысячи ворон с устрашающим карканьем. Через нескольких минут погони за нами они окружили нас. Для меня это оставалось забавой до тех пор, пока я не получил удар в затылок, который свалил меня с ног. Затем они принялись злобно атаковать меня. Я вынужден был выпустить птиц и с радостью присоединился к другу, который спрятался в пещере. В классе было несколько механических моделей, которые меня интересовали, и мое внимание привлекли водяные турбины. Я сконструировал много таких турбин и получал удовольствие, управляя их работой. Примером того, насколько необыкновенной была моя жизнь, может служить следующее. Мой дядюшка не считал правильным такого рода времяпрепровождение и много раз выказывал мне свое неудовольствие. Я был заворожен описанием Ниагарского водопада, которое прочел в книге, и рисовал в своем воображении большое колесо, вращающееся благодаря силе падающей воды. Я сказал дяде, что поеду в Америку и осуществлю этот проект. Тридцать лет спустя я увидел свою идею реализованной на Ниагаре и поразился непостижимому таинству человеческого мысли. Я мастерил много разных приспособлений и затей, но лучше всего мне удавались арбалеты. При выстреле мои стрелы исчезали из виду и на близком расстоянии пронзали сосновую доску толщиной в один дюйм. Я так часто натягивал лук арбалета, что кожа у меня на животе стала грубой, как у крокодила, и я частенько думаю, что, может быть, благодаря этому упражнению я могу даже теперь переваривать хоть камни. Не могу умолчать о своих забавах с пращой, благодаря которым я устраивал весьма впечатляющие представления на ипподроме. А теперь я расскажу об одном из моих выступлений с этим старинным предметом военного снаряжения, что должно вызвать особое одобрение у доверчивого читателя. Я упражнялся с пращой во время прогулки с моим дядей по берегу реки. Солнце садилось, стайка форелей играла, и время от времени одна из них выпрыгивала из воды, и ее сверкающее тело четко вырисовывалось на фоне скалы. Конечно, любой мальчишка на моем месте при таких удачных обстоятельствах мог попасть камнем в рыбу, но я взял на себя более сложную задачу и подробнейшим образом рассказал дяде, что я собирался сделать. А именно: метнуть вертящийся камень так, чтобы пригвоздить рыбу к скале, разрезав ее пополам. И, едва успев договорить, я сделал это. Дядя почти с ужасом посмотрел на меня и воскликнул: «Чур меня Сатана!» — и несколько дней он со мной не разговаривал. Другие победы, тоже немалые, перед этой меркнут, но я считаю, что могу спокойно почивать на лаврах еще с тысячу лет.

Глава 3

Вращающееся магнитное поле

Когда мне было десять лет, я поступил в реальное училище, в то время новое и довольно хорошо оборудованное учебное заведение. Его физические кабинеты имели богатый выбор моделей классических научных приборов по электричеству и механике. Демонстрации и опыты, время от времени проводившиеся преподавателями, вызывали у меня восхищение, и они, безусловно, дали мощный толчок пробуждению у меня тяги к изобретательству. Я также страстно увлекся математикой, и преподаватель часто хвалил меня за быстрые решения. Они удавались мне благодаря приобретенной способности зрительно представлять цифры и вычислять не просто в уме, что умеют делать многие, а как будто в реальной жизни — на бумаге. При решении задач, до определенного уровня их сложности, мне было абсолютно безразлично писать ли знаки на доске или представлять их мысленно. Но уроки рисования, на которые отводилось много учебных часов, вызывали у меня невыносимое раздражение, что было весьма удивительно, потому что большинство членов нашей семьи отличались способностями к художеству. Не исключено, что мое отвращение объяснялось становящейся привычкой склонностью к мысленному представлению образов. И не будь в классе нескольких необыкновенно глупых мальчиков, которые были вовсе ни на что не способны, мои оценки были бы наихудшими. Рисование угрожало испортить всю мою карьеру, поскольку оно было обязательным предметом в тогдашней системе обучения, и при каждом моем переходе в следующий класс отцу приходилось прилагать усилия. На втором году учебы в училище меня захватила идея осуществить непрерывное движение, используя для этого постоянное давление воздуха. Случай с насосом, о котором я уже рассказал, засел в моем мальчишеском воображении и поразил меня беспредельными возможностями вакуума. Я был одержим желанием использовать эту неисчерпаемую энергию, но долгое время не представлял себе, с чего начать. В конце концов, однако, мои усилия выкристаллизовались в изобретение, которое позволило мне достичь того, что не удавалось еще ни одному смертному. Представьте себе цилиндр, свободно вращающийся на двух подшипниках и частично опущенный в прямоугольную, плотно прилегающую к нему ванну. Ее открытая сторона забрана переборкой, так что сегмент цилиндра внутри отведенной для него части делит ее с помощью герметично скользящих сочленений на два полностью изолированных друг от друга отделения. Если одно из этих отделений герметизировать и откачать из него воздух, а другое оставить открытым, это привело бы к непрерывному вращению цилиндра. По крайней мере, так я думал. Была сконструирована и с чрезвычайной тщательностью собрана деревянная модель, и, после того как я подсоединил насос к одному из отделений и откачал из него воздух, я действительно увидел некоторую тенденцию к вращению. Неистовая радость охватила меня. Механический полет — вот что я хотел совершить, хотя в памяти еще сохранилось обескураживающее воспоминание о том, как было больно при падении, когда я прыгнул с зонтиком с крыши здания. Каждый день я переносился по воздуху на большие расстояния, но не мог понять, как мне это удавалось делать. Теперь возникло что-то конкретное — машина, состоящая всего лишь из вращающегося вала, машущих крыльев и - вакуума с его неисчерпаемой энергией. С этого времени я совершал ежедневные воздушные прогулки в летательном аппарате, столь комфортабельном и роскошном, что от него не отказался бы и царь Соломон. Прошли годы, прежде чем я понял, что на каждую точку поверхности цилиндра атмосферное давление действует под прямым углом и что слабое вращательное движение, которое я наблюдал, происходило из-за утечки. Хотя понимание возникало постепенно, оно вызвало у меня болезненный шок. Я с трудом окончил курс обучения в реальном училище, после чего на меня обрушилась опасная болезнь, скорее даже десяток болезней, и мое состояние стало настолько безнадежным, что врачи от меня отказались. В этот период меня перестали ограничивать в чтении, и я брал книги в Публичной библиотеке, фонды которой были в запущенном состоянии, и мне доверили проведение их классификации и подготовку каталогов. Однажды мне дали несколько томов современной литературы, непохожей на то, что мне приходилось читать ранее, и настолько захватывающей, что я забыл свое безнадежное положение. Это были ранние произведения Марка Твена, и, может быть, именно им я обязан своим пришедшим вскоре чудесным исцелением. Двадцать пять лет спустя, когда я познакомился с г-ном Клеменсом[1] и мы стали друзьями, я рассказал ему о своем переживании и был потрясен, когда увидел, как великий мастер смеха залился слезами... Я продолжил учебу в высшем реальном училище в Карлштадте в Хорватии, где жила одна из моих тетушек. Это была утонченная дама, жена полковника, пожилого ветерана, участника многих сражений. Я никогда не забуду тех трех лет, что прожил в их доме. Ни в одной крепости во время войны не соблюдали более строгой дисциплины. Меня кормили, как канарейку. Еда была высшего качества, приготовлена очень вкусно, но порции были на тысячу процентов меньше. Ломтики ветчины, нарезанные тетушкой, напоминали папиросную бумагу. Когда полковник клал мне на тарелку что-то более существенное, она обычно быстро убирала это, восклицая: «Осторожно, Ника такой тонкий!» А у меня был зверский аппетит, и я испытывал танталовы муки. Но зато я жил в атмосфере изысканности и тонкого художественного вкуса, совершенно несвойственной тому времени и тем условиям. Местность там была низменная и заболоченная, и я постоянно болел малярией, несмотря на невероятное количество хинина, поглощаемого мною. Время от времени река разливалась, и в дома врывались полчища крыс, пожиравших все, даже пучки жгучего красного перца. Этот бич для горожан для меня был желанным развлечением. Я уничтожал их самыми разными способами, что принесло мне в нашем обществе незавидную славу крысолова. Наконец учеба закончилась, а с ней и мое жалкое существование. Я получил аттестат зрелости и оказался на распутье. В течение всех этих лет мои родители ни разу не усомнились в своем решении сделать меня священником, я же от одной только мысли об этом приходил в ужас. У меня возник острый интерес к электричеству, который усиливался под влиянием преподавателя физики. Это был умный и умелый человек, и он часто демонстрировал нам основные законы физики с помощью им же изобретенных приборов. Среди них мне вспоминается устройство в виде свободно вращающейся колбы, покрытой фольгой; быстрое вращение начиналось при подключении к генератору постоянного тока. Не могу найти нужных слов, чтобы выразить глубину чувств, которые я испытывал, когда он демонстрировал нам эти таинственные, необыкновенные явления. Каждое впечатление вызывало тысячу отзвуков в моем сознании. Мне хотелось знать больше об этой удивительной силе. Я мечтал сам проводить эксперименты и исследования и подчинялся неизбежному с болью в сердце. Как раз когда я готовился к долгой дороге домой, пришло известие, что отец хочет отправить меня поохотиться. Это выглядело довольно странно с его стороны, так как он всегда был активным противником такого спорта. Но несколько дней спустя я узнал, что в наших краях свирепствует холера, и, воспользовавшись первой же возможностью, вернулся в Госпик, вопреки желанию родителей. Невероятно, насколько невежественны были люди в отношении причин этого бедствия, которое обрушивалось на страну каждые пятнадцать-двадцать лет. Они думали, что смертельные микробы передаются по воздуху, и наполняли его едкими запахами и дымом. И при этом пили зараженную воду и умирали во множестве. Я подхватил эту страшную болезнь в первый же день моего приезда, и хотя выжил во время кризиса, но еще девять месяцев был прикован к постели почти не в состоянии двигаться. Мои силы полностью истощились, и я во второй раз ощутил себя на пороге смерти. Во время одного из ужасных приступов, который, казалось, должен был стать последним, в комнату стремительно вошел отец. У меня до сих пор перед глазами его мертвенно-бледное лицо, когда он старался подбодрить меня, но голос выдавал его тревогу. «Может быть, — сказал я, — я смогу поправиться, если ты разрешишь мне изучать инженерное дело». — «Ты поступишь в самый лучший в мире технический институт», — торжественно произнес он, и я понял, что так и будет. Камень спал с моей души, но облегчение оказалось бы слишком запоздалым, не случись удивительного исцеления, дарованного мне посредством горького отвара особых бобов. Ко всеобщему великому изумлению, я вернулся к жизни, подобно Лазарю. Мой отец настоял, чтобы я посвятил год восстановлению здоровья физическими упражнениями на свежем воздухе, и я с неохотой согласился. Большую часть этого года с охотничьим снаряжением и связкой книг я бродил в горах, и это единение с природой укрепило и тело мое, и душу. Я размышлял и строил планы, и у меня зарождалось множество идей, как правило, почти нереальных. Они представали мне зримо и достаточно отчетливо, но очень не хватало знания законов. Идея одного из моих изобретений состояла в переправке по морю в подводной трубе писем и посылок, помещаемых в специальные прочные контейнеры сферической формы, выдерживающие гидравлическое давление. Была спроектирована и точно рассчитана насосная установка для прокачки воды по трубе и тщательно проработаны все остальные части проекта. Единственную деталь — малозначащую, как мне казалось, — я упустил из виду. Я допускал, что скорость воды может быть любой, и даже, что еще самонадеяннее, находил удовольствие в ее увеличении и получил в результате изумительные эксплуатационные характеристики, подкрепленные точными расчетами. Однако затем, более глубоко продумав вопрос о сопротивлении труб потоку жидкости, я пришел к выводу, что это изобретение не стоит обнародовать. В еще одном из моих проектов была выдвинута идея строительства кольца вокруг Земли по линии экватора. Кольцо это вращалось бы вместе с Землей, но, разумеется, имело бы свою вращательную степень свободы, а потому его можно было бы притормаживать реактивными силами и таким образом можно было бы достигнуть скорости его движения около тысячи миль в час, что невозможно на железной дороге. Читатель улыбнется. Я признаю, что этот план труднореализуем, но он совсем не так плох, как проект известного нью- йоркского профессора, который предложил перекачивать воздух из тропиков в умеренные широты, проигнорировав тот факт, что для этой цели Господь уже сотворил гигантский механизм. Еще один замысел, гораздо более значительный и привлекательный, имел целью получать энергию от вращения земных объектов. Я «сделал открытие», что благодаря суточному вращению Земли объекты на ее поверхности также смещаются попеременно то по ходу, то против поступательного движения. В результате возникает большая разница в количестве кинетической энергии, которую можно было бы использовать самым простым, какой только можно вообразить, способом для передачи движущего усилия в любой обитаемый регион мира. Не могу найти слов, чтобы описать свое разочарование, когда позже понял, что был в затруднительном положении Архимеда, который тщетно искал точку опоры в пространстве. К концу каникул меня отправили в Высшую техническую школу в Граце в Стирии, по мнению моего отца, одно из лучших учебных заведений с хорошей репутацией. Именно этого момента я страстно ждал и начал учение при добром покровительстве и с твердым намерением добиться успеха. Уровень моей подготовки был выше среднего благодаря урокам моего отца и выпавшим мне благоприятным возможностям. Я выучил несколько языков, просмотрел книги некоторых библиотек, выуживая более или менее полезную информацию. Кроме того, теперь я мог выбирать предметы по своему желанию, и рисование от руки больше не досаждало мне. Я решил сделать сюрприз своим родителям и весь первый год регулярно начинал работу в три часа ночи и трудился до одиннадцати вечера, не давая себе передышки в воскресные или праздничные дни. Поскольку большинство моих сокурсников не обременяли себя усердием, мне, как и следовало ожидать, удалось побить все рекорды. Я сдал в течение года девять экзаменов и заслужил у преподавателей наивысшие оценки. Вооруженный их лестными свидетельствами, я позволил себе краткие вакации, предвкушая триумфальный приезд домой, но был ужасно обижен, когда мой отец сжег все эти награды, заработанные тяжким трудом. Это едва не подорвало мои честолюбивые устремления; но позже, после его смерти, я испытал боль, найдя связку писем от моих преподавателей, где они настоятельно предупреждали отца, что, если он не заберет меня из института, это может кончиться моей гибелью от перенапряжения сил. С этого времени я посвятил себя преимущественно изучению физики, механики и математики и проводил все свободное время в библиотеках. У меня была настоящая мания доводить до конца все, за что бы я ни брался, и это зачастую доставляло мне трудности. Так, однажды я начал читать труды Вольтера, и тут, к своему ужасу, обнаружил, что существует около сотни больших, напечатанных мелким шрифтом томов, которые этот изверг написал, выпивая по семьдесят две чашки черного кофе в день: Пришлось дочитать все эти томища до конца, но когда я отодвинул от себя последнюю книгу, меня охватила радость, и я сказал: «Впредь — никогда!» Мои успехи на первом курсе были по достоинству оценены преподавателями и подарили мне дружбу нескольких из них. В частности, профессора Рогнера, преподававшего основы математики, профессора Пешля, возглавлявшего кафедру теоретической и экспериментальной физики, и доктора Алле, читавшего курс по интегральным исчислениям и специализировавшегося на дифференциальных уравнениях. Этот ученый был самым блестящим лектором из всех, кого я когда-либо слушал. Он проявлял особое участие ко мне и к дальнейшему развитию моих успехов и не раз оставался на час или два в лекционном зале и давал ре- шать задачи, что доставляло мне большое удовольствие. Именно ему я открыл свой замысел — проект летательного аппарата, не иллюзорную выдумку, но изобретение, прочно основанное на научных принципах, которое стало осуществимым с помощью моей турбины и которое вскоре можно будет предъявить миру. Оба других профессора — и Рогнер, и Пешль — были людьми необычными. Первый обладал такой своеобразной манерой высказываться, что каждый раз при этом возникал некий разгул необузданности, который сменялся длинной, вызывающей замешательство паузой. Профессор Пешль был по-немецки методичен и весьма основателен. Его огромные руки и ноги напоминали медвежьи лапы, но каждый демонстрационный опыт проходил у него с точностью хронометра и без единой осечки. Я учился на втором курсе, когда мы получили из Парижа динамо-машину Грамма с пластинчатым статором подковообразной формы и катушечным ротором с коллектором. Динамо собрали, и нам было показано, как по-разному может проявляться действие тока. Когда профессор Пешль проводил демонстрационные опыты, используя машину в качестве двигателя, возникли неприятности со щетками, они сильно искрили, и я сказал, что, возможно, мотор заработает и без этих приспособлений. Но он заявил, что этого сделать нельзя, и оказал мне честь — прочитал лекцию на эту тему, заметив в заключение, что господин Тесла может совершить великие дела, но этого он наверняка никогда не сделает. Ибо это было бы равносильно тому, чтобы обратить постоянно действующую силу, такую, как, например, гравитация, во вращательное движение. «Это проект вечного двигателя, несбыточная идея», — завершил он свою речь. Но интуиция — это нечто, выходящее за пределы знания. Мы, несомненно, располагаем некоей более тонкой материей, которая позволяет нам постигать истины, когда логические умозаключения или любые другие волевые усилия мозга оказываются тщетными. На некоторое время авторитет профессора поколебал мою уверенность, но затем я пришел к убеждению, что прав, и взялся за решение задачи со всем пылом и безграничной самоуверенностью моих юных лет. Я сначала воссоздавал в своем воображении машину постоянного тока, приводил ее в действие и прослеживал изменение тока в якоре. Потом таким же образом я представлял себе генератор переменного тока и точно так же исследовал происходящие процессы. Затем мысленно представлял системы, состоявшие из моторов и генераторов, и приводил их в действие в разных режимах. Картины, которые возникали перед моим мысленным взором, были для меня совершенно реальны и осязаемы. Все оставшееся время в Граце прошло в напряженных, но бесплодных усилиях подобного рода, и я почти вплотную подошел к заключению, что эту задачу решить невозможно. В 1880 году я уехал в Прагу в Богемии во исполнение воли моего отца завершить образование в тамошнем университете. Именно в этом городе мне удалось сделать явный шаг вперед: я исключил коллектор из конструкции двигателя и стал исследовать процессы, происходящие при этом новом подходе, но по-прежнему безрезультатно. В следующем году в моих взглядах на жизнь произошло внезапное изменение. Я понял, что родители слишком многим жертвуют ради меня, и решил освободить их от этой ноши. Как раз в это время волна американских телефонов докатилась до Европейского континента, и соответствующий проект было решено реализовать в Будапеште, столице Венгрии. Казалось, что мне предоставляется идеальная возможность осуществить задуманное, тем более что во главе предприятия стоял друг нашей семьи. Именно здесь я перенес полное расстройство нервной системы, о котором я уже упоминал. То, что мне пришлось испытать за время этой болезни, превосходит все, чему можно верить. Мое зрение и слух были экс-траординарными всегда. Я мог отчетливо распознавать предметы на таком расстоянии, когда другие не видели и следа их. В детстве я несколько раз спасал от пожара дома наших соседей, услыхав легкое потрескивание, не нарушавшее их сон, и звал на помощь. В 1899 году, когда мне было уже за сорок, я проводил свои опыты в Колорадо и смог отчетливо слышать раскаты грома на расстоянии 550 миль. То есть мой слух был острее обычного во много раз, хотя в то время я был, так сказать, глух, как валун, по сравнению с остротой моего слуха в период нервного напряжения. В Будапеште я мог слышать тиканье часов, находившихся за три комнаты от меня. Когда в моей комнате на стол садилась муха, это отзывалось в моем ухе сильным глухим звуком, словно падало тяжелое тело. Экипаж, проезжавший на расстоянии нескольких миль, вызывал дрожь, пронизывавшую все мое тело. От свистка паровоза за двадцать-тридцать миль от меня стул или скамья, где я сидел, начинали так сильно вибрировать, что боль была невыносимой. Земля у меня под ногами постоянно сотрясалась. Я вынужден был ставить кровать на резиновые подушки, чтобы хоть какое-то время отдохнуть по-настоящему.

Два переменных магнитных потока заменены водными потоками, имеющими идентичные фазоамплитудные характеристики и такое же направление, как у магнитных потоков: а) вращающийся диск в водной камере сосуда; б) статор, укрепленный на диске; в) индуцированные магнитные полюса, вмонтированные во вращающемся роторе и сердечнике; г) изменение полюсов статора и вращение ротора под воздействием меняющегося поля статора. Возникавшие вблизи или вдалеке шумы, похожие на рычание, зачастую воспринимались как произнесенные слова, которые могли бы меня напугать, если бы я не умел раскладывать их на составные части. Когда солнечные лучи периодически появлялись на моем пути, меня словно били по голове с такой силой, что я чувствовал себя оглушенным. Мне приходилось собирать всю силу воли, чтобы пройти под мостом или другим сооружением, так как я испытывал ужасающее давление на череп. В темное время я, подобно летучей мыши, мог обнаруживать объект на расстоянии двенадцати футов по особому ощущению — словно мой лоб покрывался мурашками. Частота моего пульса колебалась от нескольких до двухсот шестидесяти ударов, и все ткани тела были охвачены судорогами и дрожью, и переносить это было, наверно, труднее всего. Известный врач, ежедневно дававший мне большие дозы бромида калия, назвал мою болезнь единственной в своем роде и неизлечимой. Впоследствии я всегда сожалел, что не был в то время под наблюдением физиологов и психологов. Я отчаянно цеплялся за жизнь, но потерял надежду на выздоровление. Мог ли тогда кто-нибудь поверить, что такая безнадежная телесная развалина когда-нибудь превратится в человека удивительной силы и стойкости, способного проработать тридцать восемь лет почти без единого перерыва хотя бы на один день и оставаться все еще сильным и бодрым и телом, и душой? Именно это произошло со мной. Могучее желание жить и продолжать работу, а также помощь преданного друга, спортсмена, сотворили чудо. Ко мне вернулось здоровье, а с ним интеллектуальная мощь в схватке с той самой задачей, и я почти сожалел, что борьба окончилась быстро: у меня оставалось так много нерастраченной энергии. Когда я вникнул в эту задачу, дело уже не сводилось к тому, чтобы просто решить ее, как это обычно случается со всеми. Для меня это был священный обет, вопрос жизни и смерти. Я знал, что неудача повлечет за собой мою гибель. Теперь я чувствовал, что битва выиграна. Решение укрывалось в потаенных уголках мозга, но я все еще не мог извлечь его наружу. В один из дней, который навсегда врезался в мою память, я наслаждался прогулкой с другом в городском парке и читал стихи. В те годы я знал наизусть целые книги — слово в слово. Одной из них был «Фауст» Гете. Заход солнца напомнил мне замечательные строчки:

Когда я произнес эти вдохновенные слова, в моем сознании, словно вспышка молнии, сверкнула мысль, и через мгновение открылась истина. Палкой я начертил на песке те схемы, которые шесть лет спустя представил в своем выступлении в Американском электротехническом институте, и мой спутник прекрасно разобрался в них. Образы, увиденные мной, были поразительно отчетливы и понятны — до такой степени, что я воспринимал их сотворенными из металла и камня, и я сказал ему: «Вот это мой двигатель. Посмотрите, как я поставил все с ног на голову». Не решаюсь описать свои чувства. Полагаю, что даже Пигмалион, увидевший, как его статуя оживает, не был взволнован с такой силой. Я бы отдал тысячу тайн природы, которые мог бы разгадать по счастливой случайности, за эту одну, которую вырвал у нее, несмотря ни на что, даже на угрозу моей собственной жизни.

Глава 4

Катушка и трансформатор Теслы

На некоторое время я с головой погрузился в напряженную, но увлекательнейшую работу: представлял себе механизмы и мысленно разрабатывал новые модели. Это было настолько счастливое состояние ума, что с такою полнотой я вряд ли испытывал его когда- либо в жизни. Идеи притекали непрерывным потоком, и сложность заключалась лишь в том, чтобы суметь поддерживать его напор. Части представлявшихся мне механизмов были совершенно реальны и осязаемы в каждой детали, до мельчайших царапин и следов из носа. В своем воображении я наслаждался видом не- прерывно работающих моторов, потому что именно в таком состоянии они дарили моему мысленному взору пленительное зрелище. Когда врожденная склонность в своем развитии переходит в страстную потребность, человек идет к своей цели семимильными шагами. Менее чем за два месяца я разработал практически все типы двигателей и модификации систем, которые ныне отождествляются с моим именем и которые используются под многими другими именами по всему миру. Быть может, это было предопределено судьбой, чтобы нужда и необходимость добывать средства к существованию вынуди- ли меня приостановить на время эту всепоглощающую умственную деятельность.