Ежегодный пир Погребального братства: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во всех отношениях интереснее оказалось другое знакомство — Макс. Полтинник, кожаная косуха, черная эспаньолка, крупная голова, широкие плечи, пузо, шлем, сразу за дверью — мотоцикл, говорит все, что думает, — я будто снова очутился в Париже, вернее, на какой-нибудь рабочей окраине — в Монтрее. Он заглянул за сигаретами, но мэр его окликнул и предложил выпить с нами. Макс — художник; поселился тут лет десять назад (он действительно раньше жил в Монтрее, забавное совпадение). По его словам, живет чуть в стороне от деревни, на большой ферме. Радушно приглашал в гости, как будет время. Из Парижа уехал, потому что нужен простор для работы, а еще — достала бывшая. Не терпится узнать, что он думает о местных жителях. Макс явно за словом в карман не лезет.

Итак, пропустив очередные два пастиса, мэр, который к тому времени, если не ошибаюсь, их принял четыре, стал потихоньку хмелеть. Щеки у него покраснели, глаза тоже, и, главное, речь окрасилась выраженным местным акцентом. Понять можно, но очень уж специфично. Он стал говорить с патроном и Максом о политике; поносил префектуру, отменившую один из его муниципальных указов (запрет сбора грибов в лесах муниципального подчинения для неустановленных лиц без местной регистрации) и тем нанесшую удар по самолюбию. «А кроме самолюбия, что пострадало?» — заржал Макс. В Ажасской роще приличных грибов отродясь не встречали. Беседа прервалась на телевизионный выпуск местных новостей, то есть было 19:00, пора возвращаться в «Дебри науки»; я поблагодарил мэра за радушие и поддержку, пообещал Максу (который, похоже, теперь никуда не спешил), что позвоню и заеду, кивнул хозяину и пошел домой. Вокруг стояла ночь — сырая, беззвездная, но освещенная бесчисленными рождественскими гирляндами, которые местные жители навешивают на фасады домов, словно стараясь переплюнуть друг друга по числу горящих лампочек и дед-морозов, ползущих по лестницам (при анкетировании узнать истоки этого странного обычая). Пешком мне нужно четыре минуты нормальным шагом, чтобы вернуться в «Дебри науки» (и во дворе вызвать яростный лай собаки Гари, хоть бы он скорее ко мне привык, а то как-то боязно).

Чтение и общий отбой.

Проснулся: заложен нос. В комнате — ледник, не забыть бы спросить переносной радиатор. Колония червяков в ванной ширится (фу!), миниатюрные улитки в гостиной плодятся, есть ли связь у этих двух явлений? Позавтракал на скорую руку. Взял вопросник, проверил диктофон. Послал привет Ларе в чате. Только что видел Матильду, идущую по двору. Значит, она дома. Ну, пора. Теперь — за работу.

Два часа записи, одна порция кролика в горчичном соусе. (Не хватило духу сказать, что я не ем крольчатины, поэтому кролика съел — довольно вкусно, как оказалось. Как же я быстро адаптируюсь.) Матильда очень открытая, симпатичная и удивительная. Первый сюрприз: сначала она принимала меня на кухне, пока мы пили кофе, а потом повела меня в так называемый офис. Придется пересматривать изначальные установки: тут не только ультрасовременный компьютер, но и принтер и куча книг по информатике и бухгалтерии. Матильда управляет семейной фермой. Ее профессиональная карьера (а как это еще назвать?) впечатляет. Из крестьян, замуж вышла рано, менеджмент освоила самостоятельно. За компьютер засела, как она выражается, в 1990-е годы. Гари занимается непосредственно производством сельхозпродукции, а она — всеми бумагами. Счета, инвестиции, кредит — управляется со всем. И это помимо огорода, птичника и кроликов, в основном для домашнего потребления, — больше никаких животных на ферме не разводят. Матильда завела живность не так давно (после кончины матери много лет никого не держали), потому что, по ее словам, сколько можно есть поганую курятину из супермаркета. Так что сельские жители догоняют горожан в вопросах заботы о качестве продуктов питания. Дети выучились в городе, женились и теперь живут далеко (пригороды Парижа и Бордо). Взять в свои руки хозяйство они вряд ли сумеют и точно не захотят, так что вопрос о завершении деятельности остается открытым. (Матильде — пятьдесят семь, Гари — шестьдесят два.) Раньше Матильда также занималась приходом и помогала местному священнику по хозяйству — вплоть до его внезапной кончины (сказала с очень расстроеным видом) два года назад. Из чего я делаю вывод, что она практикующая католичка (изначально не собирался делать «религиозный» опросник, но теперь думаю добавить раздел «Вера»). Сообщила, что после смерти аббата (это правильно — его так назвать, «аббат»? Блин, вообще не рублю в католицизме) в деревне нет местного служителя культа, а только приходящий (вернее, разъездной) священник, который без разбору отправляет хоть крестины, хоть похороны, хоть свадьбы. (То есть периферийность деревни усиливается по крайней мере в обрядово-культовом аспекте. А как насчет религиозных меньшинств? Протестанты, евреи, мусульмане? Буддисты? А вдруг?) Матильда довольно стыдлива: например, избегает разговоров про семейную жизнь и половые практики (надо пересмотреть эту часть схемы беседы; вопрос про адюльтер вообще никуда, так и не смог его задать, нужно придумать, как выйти на этот аспект социальных отношений не впрямую), а также темы денег. На вопрос о доходах отвечает уклончиво: «Ничего идут дела, когда как, бывает и хуже, а прошлый год был отличным». (Цифры вообще-то можно вывести, исходя из стоимости зерна за тонну.) Зато про детство может говорить без конца. Вспоминает родительскую ферму, сестер, долгие вечерние посиделки, как жгли костры в Иванов день (я считал эту практику скорее городской — выяснить в процессе анкетирования, раздел «Празднества»), как пекли в камине каштаны, как ходили в лес, какие были в деревне праздники, как работала печь в булочной (до сих пор помнит вкус горячего хлеба: положишь на него масло, и оно растекается), в юности — танцы по субботам… Час с лишним записи на диктофон. Еще про разных людей времен ее молодости: опять про отца, мать, сестер; как она познакомилась со своим Гари, который сначала ухаживал за ее старшей сестрой, — ну, я тогда была совсем девчонка, сказала Матильда; можно подумать, что, если б не возраст, Гари сразу обратил бы внимание на нее; потом сватовство, свадьба, как они приняли ферму у его родителей и т. д., и т. д. Думаю, она была рада с кем-то поделиться. На середине беседы мы вернулись на кухню, и она стала греть кролика (к счастью, из холодильника его достали уже нарезанным). Я перешел к отношениям с соседями, и тут снова в основном пошли воспоминания: раньше все собирались по поводу и без повода, в погожий день во дворе фермы задавали целые обеды и т. д. Словом, ностальгия. При этом не могла назвать ни одного публичного мероприятия, случившегося недавно, кроме похорон того же приходского священника. С ее слов, отношения с соседями хорошие. Кстати, мои «Дебри науки» они изначально хотели сдавать туристам, но с этим столько возни, да и клиентов в итоге кот наплакал, так что Матильда решила, что выгоднее сдавать на год. (Отметить в главе «Занятия».) Потом все собрались за кроликом, Гари к обеду вернулся домой — ходил чинить трактор. Про интервью никаких вопросов не задавал, только поинтересовался: ну как, все путем? Видимо, уважает право жены на частную жизнь. Лицо у Гари довольно красивое, яркие голубые глаза, выглядит моложе своих лет. За обедом болтали о всяком, теперь расспрашивали они. Любопытствовали, как можно стать антропологом; хотели понять, почему наука заинтересовалась именно их деревней. Я решил сказать правду: был грант совета департамента, хочу написать настоящую монографию о сельской жизни, которой действительно не хватает в современной этнологии, есть ощущение (подкрепленное широким знакомством с библиографией), что этот регион репрезентативен в плане актуальных вызовов сельской жизни. Рассказал им, что предыдущая полевая площадка у меня была в маленьком городке департамента Арьеж, и Гари заметил: а-а, на юге! Совсем другой климат, не то что у нас. Это доказывает, что он не знает Арьежа, там почти так же сыро, как тут. Я от души поблагодарил их за обед и, главное, — за мопед, который буквально спас мне жизнь, взял с Гари слово, что он когда-нибудь позовет меня на охоту, и ушел. Вернулся в «Дебри науки», но отложил расшифровку записи на потом (моя программа автоматической транскрипции перед речью Матильды пасует точно так же, как раньше перед арьежским акцентом, — надо было догадаться, что все эти штуки придумывают парижане, чтобы дурить рентгенологов из Орлеана), лучше по живому зафиксировать все в дневнике.

Главное, что удивляет и действительно вселяет надежду, так это то, что деревня пока выглядит очень приветливой и радушной.

Или я так раздухарился от стакана красного, который уговорил меня выпить Гари? (Кстати, их местное винишко не такая уж и дрянь.)

Поздняя ночь. Одиночество. Похотливые мысли в голове, Всюду мерещится Лари. Может, ним пере» стать общаться через веб-камеру и окончательно перейти к сексуальности постмодерна? Рано или поздно все мы будем мастурбировать перед экраном, хотя мне как-то противно. Да ладно, всего неделю осталось продержаться, не бог весть что.

Сделал интересное открытие, играя с калькуля тором компьютера: при делении единицы на 11,22, 53,55,77 и 121 получаются периодические дроби. 1 на 11 — 0,090909090909 и так далее; 1 на 22 — 0,0454545454545 и так далее. Задумался, не является ли это скрытым проявлением важной теоремы о делении простых чисел.

Сосцы, питающие науку: скука и любопытство.

Блин, день не задался сразу. Только что получил отзыв от рецензента «Исследований и перспектив» на отправленную статью. Вот козел. (Или сука, не исключено, что рецензент женщина, подлюка эдакая, хотя в ее мерзкой критике и злобной иронии есть что-то до жути мужское.) Да кем они себя возомнили, тоже мне пуп земли! Замечание номер один: «Скудные результаты арьежского эксперимента выглядят особенно жалко в сравнении с масштабом заявленных задач». Скоты. И вообще, что она значит, эта фраза, никакого смысла. Скудные результаты, чтоб вам подавиться. Пятьдесят страниц, костяк моей диссертации. Ненавижу. А дальше — больше: «И без того немногочисленные наблюдения (тродоноп от полнейшей методологической нерол берихи». Форменный разнос, у меня даже в глазах защипало. И в заключение, вылив на меня целый абзац ядовитых помоев: «Название статьи — Возвращение в Монтойю" — могло бы вызвать у читателя подобие улыбки, но следующий за ним текст так же долек от работ Ле Руо Ладюри, как тринадцатый век от двадцать первою». То есть он еще и издевается надо мной, этот их рецензент. Ответить им цитатой из Томаса Бернхарда: «Ничтож нейшая редколлегия журнала „Исследования и перспективы антропологии" — собрание бездарных академических жоп». И подпустить еще шпильку типа «впору задуматься, является ли посредственность вашего журнала причиной или следствием свойственного вам безмерного кретинизма», и закончить словами: «Торжественно сру на вас с высокой колокольни, господин рецензент», что, по крайней мере, звучит ясно и недвусмысленно.

Просто убили! Сижу и плачу, пойду опять лягу в постель.

Вчера был слишком подавлен, даже не включал компьютер. Сегодня солнце и отличная погода — такое случается нечасто, стоит упомянуть. Даже настроение как-то лучше. Подморозило, на деревьях роскошная заиндевелая листва. (Надо же, красивая фраза.) Матильда одолжила мне электрический радиатор — тепло, приятно. Я для начала слегка прибрал, жестко выдворил трех мини-улиток, отскреб трупы еще двух, раздавленных по недосмотру, отправил в од дюжину красных червей, вымыв пол в ванной. Осточертело выпихивать котов из дома, лезут внутрь, едва я открою дверь. Решил их одомашнить, пусть живут со мной, — в итоге животные оказались довольно милой компанией. Единственное ограничение: не входить в спальню. Их двое, рыжий вполне миляга, а черный страшноват, живая иллюстрация к пособию по деревенским оккультным практикам. Пока я пишу, они трутся о мои ноги. Уже почти неделя, как я здесь, а так и не видел знаменитых Пуатевинских Болот, поэтому решил отправиться в экспедицию. После приступа хандры полезно проветриться, побыть на природе. Хорошо еще, Лара вчера вечером была свободна, мы проговорили с добрый час, и я немного воспрял духом. Вот уж точно: университетская карьера — долгий путь, усеянный терниями. Как вспомню этих гадов из «Исследований и перспектив» — прямо взял бы и убил. Мне нужны публикации, чтобы после защиты иметь хоть какой-то шанс на пост преподавателя, не сидеть же в студентах до гробовой доски, клянча стипендии везде, где можно! Мне скоро тридцать (эх-ма!), что-то я припозднился. Лара считает, что статью с легкостью возьмут в «Сельский мир», но у меня не хватает сил вот прямо сразу взять и послать. Может, стоит еще раз ломануться в «Исследования и перспективы» с переработанной версией выступления на Клермон-Ферранском коллоквиуме. (Эх, здорово мы там оторвались! Закончилось все чуть не под утро в баре то ли «Викинг», то ли «Драккар», уже не помню, танцевали с участницами конгресса, была там одна така-а-ая… завсектором из Академии наук, специалистка по истории сельхозтехники, чего это я ее вдруг вспомнил?) Только больно жирно посылать этим бледным поганкам такой хороший текст, перебьются. Отряд — вольно! В бак залит бензин, — по моим расчетам, на сотню километров хватит, в бардачке — шоколадки, бутылка воды и туристская карта региона; шерстяной шарф — надел; перчатки — взял; словом, я во всеоружии.

Avanti, popolo.

Задубел, просто задубел. Думал, вообще не слезу с мопеда, колени просто не разгибались. Теперь вот закатил радиатор под стол, вывернул ручку на максимум и все равно трясусь. Но зато как классно прогулялся. Если переехать шоссе, то пейзаж вдруг разом меняется, вообще не сравнить: можно подумать, что дорогу специально так проложили, прямо как рубеж. По ту сторону — болота с голыми деревьями и бесчисленными водными путями: реками, каналами или просто канавками, которые называются «протоками»; поля там похожи на островки зелени с поваленными деревьями; видел плоские лодки, обычно на корме у них стоит мужчина, отталкивается длинным шестом и правит, видел низкие домики, многие — с цветными ставнями, видел, как, склонившись к воде, полощут пышную гриву плакучие ивы. Можно перемещаться взглядом по полотнищам тумана, вспугивать рыбаков, выстроившихся в ряд, как тополя, на торной тропе вдоль берега, проезжать сквозь белые безлюдные деревни, застывшие в саване известняка. Меня поразила великая красота и безмерная грусть пейзажей, и это еще светило солнце, что уж говорить. Весной поезжу тут на лодке: в некоторых портах предлагают экскурсии. Можно вместе с Ларой, если она приедет на несколько дней на Пасху. К тому времени я буду знать округу как свои пять пальцев, пока что до этого далеко. При наличии карты и навигатора в телефоне я дважды сумел потеряться; в оправдание себе могу сказать, что не так-то легко ехать на мопеде и смотреть в телефон, а уж тем более в карту, да и полное отсутствие рельефа тоже не помогает ориентироваться. К полудню совсем замерз, остановился в каком-то немалом поселке прямо у воды, место явно туристское, есть сувенирный магазин и агентство недвижимости, но, естественно, в четверг, в сильный мороз, утром не было ни души. В магазине продавались какие-то странные местные деликатесы: ликер дудника (что такое дудник?) и паштет из нутрии (представляю себе, как пузатые рыбаки глушат веслом прямо на дне лодки здоровенных водных крыс, а потом крошат их в фарш и набивают кишки, фу!). Ресторан, тоже ориентированный на туристов, предлагал подборку блюд местной кухни: суп из люма (местное название улиток, опять же фу) и угрей, в результате я ретировался в небольшую блинную (идея для статьи: определить южную границу распространения гречневой лепешки; возможно, это так же значимо, как раздел территории по принципу кровли из черепицы и из сланцевой плитки либо использования гранита или известняка. Догадка: не является ли гречневая лепешка вектором политической левизны потребителя?) — довольно милое заведение, на улочке в двух шагах от реки. Горел камин, я согрелся, наелся и продолжил свой круиз, на этот раз в сторону севера. Не заметил, как пересек границу Вандеи и вдруг обнаружил на острове, тоже стоящее у воды, аббатство Майлезэ, то самое, с которого Рабле писал свое Телемское аббатство (теперь в руинах, никаких монахов, конечно, нет, огорода тоже, а уж виноградников и подавно, — купил полное собрание сочинений этого великого человека, о котором я не знаю практически ничего, но приятно жить в окружени титанов мысли, это как-то подбадривает). Дальше ехал на восток, сквозь целую россыпь симпатичных деревушек, осмотрел романскую церковь XII века — круто; потом переехал шоссе в обратную сторону, оказался на равнине и потихоньку прикатил в «Дебри науки», промерзнув насквозь, но радуясь, что чуть лучше узнал окрестности.

Что ж, не вечно нам гулять и веселиться, пора и за работу: надо расшифровать интервью с Матильдой, а потом у меня встреча с мэром, в кафе, в 18:00 — это местное время аперитива. Он должен представить мне деревенского аксакала и помочь договориться об анкетировании, а то можно и опоздать, как он выразился. Дяденька явно преклонных лет. Мэр был так воодушевлен, что я не решился сказать ему, что я не фольклорист и особо не ищу контактов со стариками, — короче, проехали.

Лара, ты тут? Ау-у-у! Нет ее. Ну и что мне сейчас писать? На самом деле сложная штука этот Рабле, вообще не рублю в тексте. Просто засада. Только что за две минуты продул партию в тетрис. И чем заняться? Вот Малиновский что бы стал делать? Леви-Стросс точно был бы чемпионом по видеоиграм. Что за дерьмовая профессия — антрополог.

«Какой бы ты ни шел тропой, Либурн увидишь пред собой». Фраза Онезима Реклю из «Раздела мира» как нельзя лучше описывает ситуацию. До Либурна у нас сколько — километров двести пятьдесят? Классно придумал, Онезим Реклю. Никто тебя теперь не читает. Зато выпил — и жизнь наладилась. Я орел, мысль проворна, мысль точна. Идеи так и скачут, так и бурлят, — секунду! сейчас все запишу на настоящей бумаге. Я могу одной рукой писать, а другой печатать.

Закоченел, да и голова гудит. Вчера так напился, что забыл закрыть дверь в спальню, спал с котами, проснулся от их шершавой лизни. Решил не удалять предыдущий параграф, а наоборот, оставить — в конце концов, всякий опыт по-своему ценен. Надо бы вспомнить какие-то этапы, что ли, это важно. Ничего постыдного тут нет. (Я только надеюсь, что не послал письмо с ругательствами в редакцию «Исследований и перспектив»; им, видимо, отправил послание без текста, — наверное, по счастью, все же решил, после долгих параноидальных раздумий, что молча облить их презрением — гораздо круче, чем обругать. А что касается скабрезного письмеца к Ларе, то вышло, конечно, неудобно, но вряд ли это будет иметь реальные последствия.) Поразительно, как функция памяти реально искажается под воздействием алкоголя. Онезим Реклю, господи! Придет же такое в голову. Но давайте по порядку.

Я вышел вчера из дома в 17:55 и пошел на встречу с мэром в кафе, до того расшифровав малую толику интервью с Матильдой: здорово устал после экспедиции на болота. Уступая настойчивым предложениям собравшихся (все те же — Макс, мэр Мар сьяль и хозяин) и опасаясь новой встречи желудка с местной «Оранжиной» (Orangina®), я принял первый бокал белого с кассисом, за ним последовал второй, под разговоры о том о сем. Я рассказал, как съездил, они добавили кучу подробностей про те места, названия которых я запомнил. У Макса есть лодка, он предложил покатать меня, если будет желание. Пока вроде все шло хорошо. Затем явился колоритный персонаж по имени Арно. Этому Арно лет тридцать, лицо круглое, взгляд беспокойный, глаза так и бегают, да еще странный тик: он со страшным сопеньем нюхает себе локоть, а после скребет голову, и так примерно каждые тридцать секунд. Помимо сопения и скребения, Арно (он же Ноно, он же Дурень) имеет еще одну особенность, снискавшую ему заслуженную популярность: он — ходячий календарь. Стоит лишь назвать ему дату (обычно сегодняшнее число, но можно и любое, я пробовал), и он начинает бубнить как пономарь что-то невероятное: 17 декабря, св. Иудикаэль, родился Наполеон Бонапарт, Константин Ареопаг и Майкл Джордан, умерла Мария Кюри, Мишель Платини и еще бог весть кто, 17 декабря 1928 года Пупкин избран президентом Совета, 17 декабря 1936 года отставка Леона Блюма, 17 декабря 1917 года — 2157 погибших в сражении при Шмен-де-Дам, 17 декабря 1897-го — премьера «Сирано де Бержерака» в Париже, 17 декабря 1532-го — избрание папы Пия VI, 17 декабря 800-го — коронация Карла Великого, 17 декабря 1987-го — смерть изобретателя пружинного матраса и Маргерит Юрсенар, и т. д. и т. п., причем все это выдается с небывалой скоростью и в величайшем беспорядке. Мэр подтвердил мне, что все эти даты верные и Арно невозможно поймать на ошибке. Естественно, я задал ему вопрос, как же вы все это выучили, на что он ответил: ну, знаю, и все. Еще Ноно обожает всякую механику и работает в ремонте сельхозтехники на выезде из деревни. Я назвал ему 1 мая, и он тут же завел: 1 мая, День труда, св. Иеремия, 1 мая, рождение Пупкина, рождение Шмупкина, смерть Бумкина, 1 мая 1955-го — разгон демонстраций в Оране, 1 мая 1918-го —1893 погибших в битве при Сомме, или еще где-то и т. д., и т. д. Он попросил налить ему еще, хозяин Томас осклабился и плеснул.

Еще несколько дат — и Арно слегка окосел, точнее, нализался в стельку, говоря словами Макса. Он сопел и нюхал руку чаще обычного, постоянно заикался и хватал стойку, чтобы не упасть. Речь его становилась все более загадочной, он бурчал себе под нос что-то непонятное, стуча замызганными кроссовками по стойке бара в такт неведомым песням. Вот уж артист этот Арно.

Завязалась очередная беседа о том о сем (конкретно в тот момент обсуждалась вероятность появления колбасы; Макс считал, что хозяин — сквалыга, хочет ее зажать), а Арно изо всех сил держал стойку, чтобы она не завалилась, и тут на всех парах влетела вышеупомянутая Люси (длинные распущенные волосы, джинсовая куртка, красные брюки). Я сразу увидел, что Томас и мэр отводят глаза и делают вид, что их все это не касается; Люси ласково взяла Арно за руку, а на присутствующих глянула волком:

— Сволочи вы последние. Давай, пошли.

Арно, спотыкаясь, побрел за ней; Томас шумно выдохнул; мэр рассматривал свои тузы, а Макс (по крайней мере, мне так показалось) — нижнюю часть спины Люси, когда та шла к двери.

— Совсем сдурела, уже сволочами обзывается, — буркнул Томас, когда она уже вышла. — В конце концов, Ноно совершеннолетний.

— Но под опекой, — сказал мэр.

— Насколько мне известно, под опекой пить можно, — возразил Томас.

— Сидишь себе под опекой и пьешь, — заржал Макс.

— Но мы и правда переборщили, — с сожалением сказал мэр Марсьяль. — Не надо было ему подливать.

Потом он объяснил мне, что Арно — двоюродный брат Люси. Печальная история: мать Арно умерла молодой, потом умерла его бабка, после чего совсем ветхий дед и кузен с приветом остались одни. Несколько месяцев назад и Люси переехала в дом этого своего деда по отцовской линии.