Сколько волка ни корми: читать начало книги онлайн

Глава 1. Вран из Сухолесья

— Земля-матушка, Небо-батюшка, — хрипло шепчет Вран. — Волк-братец, волчица-сестрица. Здесь стою я, сын ваш названный, брат ваш не по телу, но по духу. Здесь стою я, и вас заклинаю я: услышьте меня. Тело своё отдаю вам, духом своим взываю к вам: услышьте меня. Дар мой — плоть моя, дар мой — сердце моё, дар мой — живот мой; услышьте меня. К вам пришёл я, сын ваш, брат ваш Вран из Сухолесья, к вам пришёл я, чтобы одного лишь просить: жизни волчьей, жизни свободной, жизни братской. Лес принимаю я, ночь принимаю я, хозяев принимаю я; об одном лишь прошу…

Врану вдруг чудится: кто-то тихо смеётся там, глубоко-глубоко в чёрном подлеске. Вран резко поворачивается на звук: никого.

Зима уже, все лесавки спать должны. Или это Чомор его испугать решил? Но Вран же не охотиться в лес пришёл — значит, Чомору до него дела нет. Да и зачем Чомору самому пробуждаться ради какого-то парня без лука, без копья?

— Чомор, Чомор, не трону твой угор, — на всякий случай говорит Вран.

Смех повторяется: кажется, становится ещё веселее.

Вран ёжится. Врану не страшно, вовсе нет: просто Вран стоит на заснеженной лесной прогалине в чём мать родила, и Врану нужно дочитать заговор как можно скорее, пока тело не окоченело совсем, а разведённая в глиняном горшке тирлич-трава не превратилась в лёд. Вран и так опасается, что деревенская зелейница не слишком ответственно отнеслась к своей работе, за которую он отдал ей последний схороненный с лета мёд. Вран слышал, что для обряда нужно натирать тело соком из тирлич-травы, а не накрошенным в кипящую воду порошком. «Ну где же я тебе свежую траву в просинец-то возьму? — фыркнула зелейница. — Может, хотя бы до весны обождёшь?»

Нет, ждать ещё три месяца Вран не мог. Вран перепробовал уже всё, Вран расспросил уже всех, Вран даже ходил в соседнюю деревню, и у Врана осталась последняя надежда. Если не получится сейчас…

Нет, Вран даже думать об этом не хочет.

— Земля-матушка, Небо-батюшка… — начинает он вновь.

И вновь смех повторяется на словах о хозяевах. Тихий, переливистый, как будто девичий. Врана пробирает озноб. Неужели ночница? Нет, скорее всего, просто девки из деревни, которым захотелось над ним позабавиться. Тем более что ночницы чаще всего своими жертвами детей выбирают. А Вран уже давно не ребёнок.

— …об одном лишь прошу… — упрямо продолжает он.

— И просишь и просишь, — вздыхает вдруг насмешливый голос. — И принимаешь и принимаешь. А что за хозяева-то, Вран из Сухолесья?

И на полянку выходит она.

Тёмные, почти чёрные глаза, неубранные в косу тёмные волосы до пояса — да и пояс-то странный, кожаный и широкий, а вместо тёплого зимнего платья — чудные, тоже кожаные и высокие штаны. Сапоги на меху, но больше нигде меха нет — нет даже шерстяной накидки, только короткая рубаха, заправленная в штаны. Врану становится холодно от одного взгляда на неё.

Хотя куда холоднее? Вран стоит перед ней и вовсе без всего.

Девушка рассматривает его без всякого смущения, даже с любопытством. Молодая, ровесница. Тонкая и стройная — и всячески эту стройность своим странным нарядом подчёркивающая. На ночницу, вроде бы, не похожа. Вран ночниц не встречал, но знает, как они должны выглядеть — точно не так.

Тогда кто?..

— Ну что ты, онемел? — спрашивает девушка сочувственно.

Вран косится себе под ноги. Лежит на снегу его бережно сложенная шерстяная рубаха, две пары штанов, потрёпанный овчинный тулуп, шапка, онучи да мягкие сапоги. Стынет отвар из тирлич-травы. Если Вран сейчас замешкается, да ещё и заболеет, в деревне его по головке не погладят: начинается подъём зимнего плотничества, вече решило срочно утеплять дома, пока напавший на общину холод не освирепел окончательно, и на счету каждые руки. На Врана с его постоянными отлучками и так смотрели косо всё лето и осень: молодой, здоровый парень, а всё своими волколаками грезит и остальным покоя не даёт. Ну не дано тебе в волка обращаться, прими это уже и делом займись.

Вран и занимался. Своим собственным, куда более важным, чем у других, делом.

— Погоди немного, красавица, — говорит он, подхватывая со снега горшочек с отваром.

— «Красавица»?.. — озадаченно переспрашивает девушка.

Вран не знает, лесной ли это дух, пришедший заворожить его и утащить в чащу, или просто диковинная гостья из соседней общины (хотя какие гостьи гуляют по лесу в полночь?), но Вран знает кое-что другое: даже самой озлобленной русалке, желающей тебе только плохого, будет приятно доброе слово. У Врана таких русалок — полдеревни; не настоящих, конечно, Вран их так про себя называет, но обращаться он с ними умеет. Даже привередливая зелейница в конце концов помогла ему почти задаром, хотя поначалу лишь посмеивалась и от его мёда отмахивалась.

— Земля-матушка, Небо-батюшка… — начинает Вран в третий раз.

И на этот раз девушка ему не мешает: терпеливо молчит, слушает. Вран поглядывает на неё изредка, к концу долгого заговора — всё чаще и чаще: странное всё-таки создание. Говорят, если пройти всю реку вдоль на север, встретишь племя беров, умеющих в медведей оборачиваться и зимой рубахи носящих — может, она из них? Но Вран всю жизнь представлял себе беров совсем другими: мощными и коренастыми, с небольшое дерево высотой, что мужчин, что женщин. Эта же — невысокая, ладная, да и лицо совсем на медвежье не похоже: нос прямой, скулы острые, глаза — лукавые, чуть раскосые. Наверное, не следует Врану думать о ней прямо во время обряда, но как-то не получается.

— Закончил? — спрашивает девушка, когда заговор наконец завершён, а уже похрустывающий ледяной коркой отвар кое-как втёрт в кожу. На всё тело отвара, как и следовало ожидать, не хватило: Вран только дошёл до низа живота — и всё, нет его. Да, похоже, опять получается какая-то чепуха. Но Вран не сдастся до конца.

— Нет ещё, красавица, — мягко говорит он, улыбаясь. Девушка в ответ не улыбается, только едва слышно хмыкает. — Подожди ещё немного.

Вран шагает к одежде — и снег тут же вонзается в его заледеневшие ступни сотней мелких острых клыков: пока стоишь на месте, ещё терпимо, но стоит начать двигаться… Ничего. Ничего, Вран всё ещё надеется, что теперь-то его услышали. Вран всё ещё надеется, что совсем скоро ему будет наплевать и на снег, и на холод, и на то, что будет, если какой-нибудь деревенский старейшина поймает его тайком перелезающим глубоко за полночь через ограду. Вран вбежит в родную деревню благородным серым волком, и сторожащие вход ахнут, преклонив колени перед священным зверем, а Вран лишь усмехнётся… если волки вообще могут усмехаться… а Вран лишь усмехнётся и перекинется в человека. И тогда никто уже не скажет ему: Вран, ну что за чушь ты опять затеял?

Вран выгребает из поясной сумки своё главное, но временное сокровище: шесть пар грубых охотничьих, разделочных и ремесленных ножей, которые он собирал целый день по всей деревне. Вран должен незаметно вернуть их до рассвета, иначе дело может закончиться поркой.