Второй пол: читать начало книги онлайн

Девочка во всем видит подтверждение описанной иерархии полов. В истории и литературе, которые она изучает, в песнях и сказках, которые ей поют и рассказывают на ночь, – повсюду воспевается мужчина. Мужчины создали Грецию, Римскую империю, Францию и все другие государства, они открыли значение земли и придумали орудия для ее обработки, они правили ею, они заполнили ее статуями, картинами, книгами. В детской литературе, в мифологии, в сказках и рассказах отражаются мифы, созданные гордыней и желаниями мужчин; девочка осваивает мир и распознает свою судьбу в нем через мужское восприятие. Мужское превосходство подавляюще: с одной стороны мужчины – Персей, Геркулес, Давид, Ахилл, Ланселот, Дюгеклен, Баярд, Наполеон, а с другой – одна Жанна д’Арк, да и то у нее за спиной видятся величественные очертания еще одного мужчины – архангела Михаила! Нет ничего скучнее, чем книги о жизни знаменитых женщин: по сравнению с великими мужчинами они выглядят бледно; к тому же большинство из них купаются в лучах славы какого-нибудь героя-мужчины. Ева была создана не ради себя самой, а только как подруга Адама и из его ребра; в Библии мало женщин, совершивших славные дела: Руфь всего лишь нашла себе мужа, Есфирь спасла иудеев, преклонив колена перед Артаксерксом, причем была лишь покорным орудием в руках Мордехая, Юдифь была более отважна, но и она послушно выполняла волю священников, а в ее подвиге есть что-то нечистое, его не сравнить с яркой и чистой победой юного Давида. Богини в античной мифологии ветрены и капризны, все они трепещут перед Юпитером; великолепный Прометей похищает небесный огонь, а Пандора открывает ларец с несчастьями. Конечно, в сказках иногда встречаются ведьмы, старухи, наделенные устрашающей силой. Например, в андерсеновском «Райском саду» Мать ветров напоминает первобытную Великую богиню: четверо ее огромных сыновей со страхом повинуются ей, а если они плохо себя ведут, она их бьет и сажает в мешок. Но это непривлекательные персонажи. Феи, сирены, ундины, ускользающие от власти мужчин, более приятны; но их существование неопределенно и почти не индивидуализировано; они попадают в жизнь людей, не имея собственной судьбы; Русалочка у Андерсена, став женщиной, познает иго любви, и ее уделом становится страдание. Главным героем и современных повестей, и древних легенд является мужчина. Любопытное исключение представляют собой книги г-жи де Сегюр: в них описано матриархальное общество, в котором муж либо отсутствует, либо смешон; но, как правило, образ отца овеян ореолом славы, как и в реальном мире. Все женские драмы в «Маленьких женщинах» связаны с отцом, чье отсутствие превращает его в божество. В приключенческих романах мальчики совершают кругосветные путешествия, становятся матросами и уходят в плавание, питаются в джунглях плодами хлебного дерева. Все важные события происходят по воле мужчин. Реальность подтверждает эти легенды и романы. Если девочка читает газеты, слушает разговоры взрослых, она убеждается, что и сегодня, как встарь, миром правят мужчины. Главы государств, генералы, путешественники, музыканты и художники, которыми она восхищается, – мужчины; именно мужчины заставляют ее сердце биться от восторга.

Верховенство мужчины отражается и в мире сверхъестественного. Поскольку религия играет значительную роль в жизни женщины, а девочка сильнее зависит от матери, чем мальчик, она обычно испытывает и более сильное религиозное влияние. Но в западных религиях Бог Отец – это мужчина, старик, наделенный специфически мужским атрибутом, окладистой белой бородой[290]. Христос для верующих наделен еще более конкретным обликом: это мужчина из плоти и крови, с длинной светлой бородой. По мнению теологов, ангелы не имеют пола, но имена у них всегда мужские, и являются они в облике прекрасных юношей. Посланники Бога на земле – папа, епископы, у которых целуют перстень, священник, который служит мессу и читает проповедь, перед которым становятся на колени в тиши исповедальни, – мужчины. У набожной девочки отношения с Отцом Небесным аналогичны отношениям с отцом земным, но поскольку они строятся в сфере воображаемого, то приводят к еще более полному отказу от себя. В частности, католическая религия оказывает на нее самое тлетворное влияние[291]. Дева Мария на коленях выслушивает слова ангела и говорит в ответ: «Я служанка Господня». Мария Магдалина простирается у ног Христа и вытирает их своими длинными женскими волосами. Женщины-святые возглашают свою любовь к светозарному Христу, преклонив колена. Ребенок, стоя на коленях, окутанный запахом ладана, являет себя взору Бога и ангелов – мужскому взору. Многие подчеркивали сходство между языком эротики и мистическим языком у женщин; например, святая Тереза пишет о Младенце Христе:

Но из этого отнюдь не следует, что подобные излияния всегда сексуальны; скорее женская сексуальность по мере своего развития оказывается проникнута тем религиозным чувством, какое женщина с детства питает к мужчине. Верно, что девочку, когда она предстает перед исповедником и даже перед пустым алтарем, охватывает дрожь, очень близкая к той, которую она позднее испытает в объятиях любовника; но дело в том, что женская любовь есть одна из форм опыта, в котором сознание человека становится объектом ради превосходящего его бытия; именно такие пассивные услады испытывает набожная девушка в полутьме церкви.

Бессильно закрыв лицо руками, она познает чудо самоотречения: на коленях она возносится к небу; она знает, что, отдавшись в руки Бога, обретет успение в окружении облаков и ангелов. Этот свой опыт чудесного она переносит на свое земное будущее. Оно может открываться девочке и многими другими путями, но все подталкивает ее к тому, чтобы в мечтах забыться в объятиях мужчины и тем самым во славе вознестись на небо. Она узнает, что, для того чтобы быть счастливой, надо быть любимой, а чтобы быть любимой, надо ждать любви. Женщина – это Спящая красавица, Ослиная шкура, Золушка, Белоснежка: та, что получает, претерпевает. В песнях, в сказках юноша отважно отправляется на поиски возлюбленной, он разит драконов, сражается с великанами, а она сидит взаперти в башне, в замке, в саду или пещере, она в плену, она спит или прикована к скале. Словом, она ждет. «Настанет день, и мой принц придет…» («Some day he’ll come along, the man I love…») – поется в народных песенках, которые также внушают мысль о терпении и надежде. Самая насущная необходимость для женщины – это покорить мужское сердце; все героини, даже бесстрашные и не боящиеся риска, жаждут этой награды; и чаще всего от них требуется только одно достоинство – красота. Понятно поэтому, что забота о своей внешности может превратиться для девочки в настоящее наваждение; и принцессам и пастушкам нужно быть красивыми, чтобы завоевать любовь и счастье; безобразное лицо ужасным образом ассоциируется с дурным нравом, и, видя несчастья, обрушивающиеся на дурнушек, непонятно, за что их карает судьба – за проступки или за невезение. Часто молодые красавицы, которым уготовано счастливое будущее, предстают сперва в роли жертвы; истории о Женевьеве Брабантской, о Гризельде не так невинны, как кажется на первый взгляд; любовь в них волнующим образом переплетена со страданием; женщина достигает самых упоительных побед, лишь дойдя до последней ступени унижения; девочка узнает, что ее путь к могуществу лежит через полнейший отказ от самой себя, во имя Бога или мужчины; она наслаждается мазохизмом, сулящим ей высшее торжество. Святая Бландина, чье белое тело покрыто кровью и истерзано львами, Белоснежка, что покоится, как мертвая, в хрустальном гробу, Спящая красавица, лишившаяся чувств Атала, целая когорта нежных, поруганных, пассивных, раненых, коленопреклоненных, униженных героинь учит свою юную сестру завораживающей власти поруганной, брошенной, смиренной красоты. Неудивительно поэтому, что девочка, в отличие от мальчика, играющего в героев, любит играть в мученицу: язычники бросают ее львам, Синяя Борода таскает ее за волосы, король, ее супруг, прогоняет ее в темный лес; она смиренно страдает, умирает и покрывает себя славой. «Когда я была еще совсем маленькой, мне хотелось завоевывать мужскую нежность, хотелось, чтобы мужчины волновались за меня, спасали меня, а я бы умирала в их объятиях», – пишет г-жа де Ноай. Замечательный пример подобных мазохистских грез мы находим в «Черном парусе» Марии Ле Ардуэн.

В довольно раннем возрасте девочка воображает, что она уже вступила в возраст любви; в девять-десять лет ей нравится краситься, она подкладывает себе что-нибудь в лифчик, наряжается, как взрослая женщина. Однако она вовсе не стремится к эротическим опытам с мальчиками своего возраста: если ей случается спрятаться где-нибудь с мальчиками и играть в «я кое-что тебе покажу», то только из сексуального любопытства. Партнером же ее в любовных грезах бывает взрослый мужчина, либо полностью выдуманный, либо напоминающий кого-то из реальных людей; в последнем случае девочка довольствуется любовью на расстоянии. В воспоминаниях Колетт Одри[292] есть прекрасный пример подобных детских грез; по ее словам, в пятилетнем возрасте она познала любовь.

Игры и мечты учат девочку пассивности; но еще до того, как стать женщиной, она уже является человеком; она уже знает, что принять себя как женщину – значит отказаться от себя, себя искалечить; отказаться соблазнительно, стать калекой невыносимо. Мужчина, любовь еще далеко, в туманном будущем; в настоящем же девочка, как и ее братья, стремится к активности, к независимости. Свобода не является для детей тяжким бременем, потому что не предполагает ответственности; они чувствуют себя в безопасности под опекой родителей, у них нет искушения бежать от самих себя. Из-за стихийной тяги девочки к жизни, ее любви к игре, смеху, приключениям материнский круг кажется ей слишком тесным, она в нем задыхается. Она хотела бы вырваться из-под материнской власти. Эта власть является куда более мелочной и личной, чем та, которую приходится терпеть над собой мальчикам. Редко мать проявляет такое понимание и скромность, как Сидо, с любовью описанная Колетт. Даже если оставить в стороне почти патологические случаи – кстати, не такие уж редкие[294], – когда мать предстает истязательницей, вымещающей на ребенке свою жажду господства и садизм, дочь для нее есть главный объект, по отношению к которому она стремится утвердиться в качестве независимого субъекта; эти притязания вызывают у девочки бурное возмущение. Бунт нормальной девочки против нормальной матери описан у К. Одри:

Бунт против матери тем сильнее, что зачастую мать теряет в глазах дочери авторитет. Девочка видит, что мать ждет, терпит, жалуется, плачет, устраивает сцены, и в повседневной реальности эта неблагодарная роль не влечет за собой торжества; если она жертва, ее презирают, если мегера, ненавидят; ее удел предстает прообразом пошлой повторяемости: жизнь в ней лишь глупо повторяется и никуда не движется; замкнувшись в своей роли хозяйки, она ставит предел расширению существования, она есть препятствие и отрицание. Дочь хочет не быть похожей на нее. Она преклоняется перед женщинами, избежавшими женского рабства, – актрисами, писательницами, преподавательницами; она увлекается спортом, учится, лазит по деревьям, рвет одежду, пытается соперничать с мальчиками. Чаще всего она находит себе верную подругу и поверяет ей свои секреты; эта дружба единственная и неповторимая, как любовная страсть, и обычно предполагает обмен сексуальными секретами: девочки обмениваются сведениями, которые им удается раздобыть, и обсуждают их. Нередко случается, что образуется треугольник, поскольку одна из девочек влюблена в брата подружки: так, в «Войне и мире» верная подруга Наташи, Соня, любит ее брата Николая. В любом случае такая дружба хранится в тайне; девочка в этот период вообще любит секреты и делает их из самых незначительных вещей: такова ее реакция на то, что от ее любопытства что-то скрывают; кроме того, это способ придать себе больше веса, к чему она всячески стремится; она пытается вмешиваться в жизнь взрослых, придумывает о них целые романтические истории, в которые сама верит лишь наполовину, но отводит себе в них значительную роль. Собираясь в группы, девочки стараются показать, что на презрение мальчиков они отвечают презрением: держатся отдельно от них, дразнят их, насмехаются. Но на самом деле девочке льстит, когда мальчики обращаются с ней как с равной, она стремится получить их одобрение. Ей хочется принадлежать к высшей касте. Отголоски того процесса, который в первобытных племенах подчинил женщину мужскому авторитету, слышатся в душе каждой девочки: она отвергает свою участь, трансценденция в ней осуждает абсурд имманентности. Ее раздражает, что ее заставляют следовать правилам приличия, носить неудобную одежду, закабаляют работой по хозяйству, останавливают все ее порывы; по этому поводу было проведено немало опросов, и почти все они[295] дали одинаковый результат: все мальчики – как когда-то Платон – говорят, что они ни за что на свете не хотели бы быть девочками; почти все девочки жалеют, что они не мальчики. По статистике, приведенной Хэвлоком Эллисом, только один мальчик из ста хотел бы быть девочкой, тогда как 75 % девочек предпочли бы сменить пол. Как явствует из опроса Карла Пипала (на который ссылается Бодуэн в своем труде «Детская душа»), из двадцати мальчиков в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет восемнадцать сказали, что согласны на что угодно, только бы не быть девочками, а из двадцати двух девочек десять хотели бы стать мальчиками; при этом они приводили следующие доводы: «Мальчикам лучше, они не страдают, как женщины… Мама бы больше меня любила… У мальчиков работа интереснее… Мальчики способнее к учебе… Я бы в шутку пугала девочек… Я бы больше не боялась мальчиков… Они свободнее… У мальчиков более интересные игры… У них удобнее одежда…» Последнее замечание приходится слышать часто: почти все девочки жалуются, что в платьях им неудобно, что они не могут в них свободно двигаться, должны постоянно следить, чтобы юбка не задиралась, а светлая одежда не пачкалась. В десять-двенадцать лет большинство девочек – поистине «неудавшиеся мальчики», дети-сорванцы, которым не дозволено быть мальчиками. Они не только страдают от этого как от несправедливого ущемления своих прав, их еще и принуждают к нездоровому образу жизни. Не получающий выхода избыток жизненных сил, невостребованная сила приводят к нервности; слишком степенные занятия не позволяют расходовать кипучую энергию; девочки скучают и от скуки, а также чтобы компенсировать мучительную неполноценность, предаются печальным и романтическим грезам; пристрастившись к этому легкому способу уйти от реальности, они теряют с ней связь; их чувства становятся экзальтированными и необузданными; не имея возможности действовать, они говорят, охотно перемежая серьезные разговоры с пустой болтовней; одинокие, «непонятые», они ищут утешения в нарциссизме: воображают себя героинями романа, восхищаются собой, жалеют себя; вполне естественно, что они становятся кокетками и притворщицами, причем оба эти недостатка усугубляются в момент полового созревания. Их дискомфорт выражается в капризах, приступах гнева, слезах; им нравится плакать – склонность к слезам сохраняется и у многих взрослых женщин – главным образом потому, что они любят разыгрывать из себя жертву: это одновременно и протест против своего сурового удела, и способ растрогать окружающих. «Девочки так любят плакать, что иногда даже плачут перед зеркалом, это доставляет им двойное наслаждение», – рассказывает монсеньор Дюпанлу. Большинство драм девочек связано с отношениями в семье; они стремятся разорвать свою связь с матерью: то питают к ней враждебность, то сохраняют острую нужду в ее покровительстве; им хочется безраздельно завладеть любовью отца; они ревнивы, ранимы, требовательны. Нередко они сочиняют целые романы, считают себя приемными детьми, а родителей – неродными, придумывают родителям тайную жизнь, грезят об их отношениях, любят воображать, будто мать не понимает отца, что он с ней несчастен и не нашел в ней той идеальной подруги, которой могла бы быть для него дочь, либо, наоборот, что мать права, считая отца грубым и неотесанным, что он внушает ей физическое отвращение. Фантазмы, притворство, детские трагедии, наигранный восторг, причуды – причины всего этого следует искать не в загадочной женской душе, а в положении девочки.

Странный опыт для индивида, воспринимающего себя как автономного субъекта, как трансценденцию, как абсолют, – обнаружить в себе в качестве раз навсегда данной сущности подчиненность; странный опыт для того, кто для себя полагает себя единым, – открыть себя для себя как инаковость. Именно это происходит с девочкой, когда она, познавая мир, осознает себя в нем как женщина. Предназначенная ей сфера со всех сторон замкнута, ограничена, подавлена миром мужчин: куда бы она ни кинула взор, за что бы ни взялась, она повсюду уткнется в потолок, а ее путь преградят стены. Божества мужчины так высоко на небесах, что на деле для него нет богов; девочка живет среди богов в человеческом обличье.

В таком положении находятся не только девочки. Так же живут негры в Америке: они лишь отчасти интегрированы в цивилизацию, которая при этом смотрит на них как на низшую касту; именно от этого горько страдает на заре своей жизни Биггер Томас[296] – от раз навсегда данной неполноценности, от проклятой инаковости, заложенной в цвете его кожи: он смотрит на пролетающие самолеты и знает, что небо для него закрыто, потому что он чернокожий. Девочка знает, что она не будет бороздить моря, не отправится к полюсу, что многие приключения и радости ей недоступны, потому что она – женщина, ей не повезло с рождения. Но между ними существует большое различие: негры восстают против своей судьбы, суровость которой не компенсируется никакими преимуществами; женщину же подталкивают к сообщничеству. Я уже упоминала[297], что в существующем, помимо подлинного отстаивания своей субъектности и суверенной свободы, присутствует также и неподлинная тяга отказаться, бежать от себя. Родители и воспитатели, книги и мифы, женщины и мужчины всячески расхваливают девочке услады пассивности, учат вкушать их с самого раннего детства; искушение становится все более лукавым, и она поддается ему тем более неизбежно, что порыв ее трансценденции наталкивается на самое суровое сопротивление. Но, принимая пассивность, она тем самым принимает без борьбы навязанную ей извне судьбу, и эта неизбежность ее пугает. Перед юношей, будь он честолюбивым, легкомысленным или робким, открыто широкое будущее: он будет моряком или инженером, останется в деревне или уедет в город, повидает мир, разбогатеет; глядя в будущее, где его ждут неожиданные возможности, он чувствует себя свободным. Девочка выйдет замуж, станет матерью, бабушкой; она будет заниматься домашним хозяйством точно так же, как ее мать, будет заботиться о детях, как заботились о ней самой: в двенадцать лет она уже точно знает, что ей уготовано, она будет жить день за днем, но строить свою жизнь ей не дано; она с любопытством, но и со страхом думает о жизни, все этапы которой предусмотрены заранее и к которой ее неминуемо приближает каждый день.

Именно поэтому девочку еще больше, чем ее братьев, заботят тайны пола; конечно, и мальчики страстно ими интересуются, но для них в будущем роль мужа и отца не станет главной; для девочки же вся ее судьба связана с браком и материнством, и, как только она начинает угадывать их тайны, ей кажется, что ее телу грозит чудовищная опасность. Магия материнства развеялась: рано или поздно, хуже или лучше, но она узнает, что ребенок зарождается в чреве матери не случайно и появляется на свет не по мановению волшебной палочки; она думает об этом с тревогой. Часто мысль о том, что внутри ее появится и будет расти тело-паразит, кажется ей уже не чудесной, а отвратительной; чудовищно вздутый живот приводит ее в ужас. А каким образом ребенок выйдет из нее? Даже если ей никогда не говорили о криках и страданиях рожениц, она кое-что подслушала, читала в Библии слова: «В муках будешь рожать детей своих»; она предчувствует какие-то невообразимые пытки, придумывает странные операции в области пупка; не успокаивает ее и предположение, что младенец выйдет через анальное отверстие: у девочек, представляющих себе таким образом процесс рождения ребенка, иногда бывают запоры на нервной почве. Не слишком помогут и точные объяснения: девочку будут преследовать картины огромного живота, разрывов, кровотечений. Чем богаче воображение ребенка, тем сильнее он страдает от таких видений; и ни одна девочка не может перенести их без содрогания. Колетт рассказывает, что однажды мать обнаружила ее лежащей в обмороке после того, как она прочитала описание родов у Золя:

Утешения взрослых не способны рассеять беспокойство девочки; с возрастом она учится не верить им на слово; нередко она их ловит на лжи, даже когда речь идет о ее собственном появлении на свет; кроме того, она знает, что они не находят ничего необычного в самых ужасных вещах; если ей пришлось испытать какое-либо сильное физическое потрясение: удаление гланд или зуба, вскрытие нарыва – то воспоминание о своей тревоге она перенесет на роды.

Поскольку беременность и деторождение проявляются в физических изменениях, девочка сразу начинает подозревать, что между супругами происходит «что-то физическое». Слово «кровь», встречающееся в таких выражениях, как «единокровные братья», «чистокровный», «полукровка», иногда дает пищу детскому воображению; можно предположить, что замужество сопровождается неким торжественным переливанием крови. Однако чаще всего дети связывают «физическое» с мочевой и экскреторной системой – в частности, они считают, что мужчина мочится в женщину. Сексуальные отношения осмысляются как «грязные». Именно это до глубины души потрясает ребенка, которого всегда тщательно ограждали от всего «грязного»: почему же взрослые допускают подобные вещи в своей жизни? Поначалу ребенок защищен от подобного скандала самой абсурдностью открывшейся ему правды: он просто не видит смысла в том, что ему рассказывают, что он читает или пишет; все это не кажется ему реальным. Юная героиня очаровательной книги Карсон Маккалерс «Участница свадьбы» однажды застает соседей голыми в постели; она не придает этому никакого значения из-за самой ненормальности ситуации:

Когда детям объясняют, что надо остерегаться незнакомцев, когда в их присутствии обсуждают преступления на сексуальной почве, то им обычно говорят о больных, маньяках, сумасшедших; это удобное объяснение; если в кинотеатре девочку лапает сосед, если прохожий расстегивает перед ней ширинку, она думает, что имеет дело с ненормальными; конечно, столкнуться с безумием неприятно: приступ эпилепсии, истерика, бурная ссора подрывают порядок взрослого мира, и ребенок, видя это, чувствует себя в опасности; но в конце концов, если в гармоничном обществе существуют клошары, нищие, калеки со страшными увечьями, то в нем могут найтись и ненормальные, это не поколеблет его устоев. Но когда ребенок подозревает, что родители, друзья и учителя тайком занимаются всякими мерзостями, он пугается по-настоящему.

Как представить себе достойных, одетых людей, проповедующих приличие, сдержанность и благоразумие, в виде двух голых животных, переплетенных, как в схватке? Взрослые тем самым опровергают сами себя, колеблют свой пьедестал, и небо затягивается тучами. Нередко дети упрямо отказываются верить в такое отвратительное открытие; «Мои родители этим не занимаются», – заявляют они. Либо ребенок пытается создать приличную картину коитуса: «Когда люди хотят иметь ребенка, – говорила одна девочка, – они идут к врачу, раздеваются, им завязывают глаза, потому что смотреть нельзя, врач привязывает мать и отца друг к другу и следит за тем, чтобы все шло хорошо»; она превратила любовный акт в хирургическую операцию, конечно малоприятную, но зато такую же пристойную, как лечение зубов. Однако, несмотря на отрицание и нежелание верить, в сердце ребенка проникает тревога и сомнение; в нем происходит такой же болезненный процесс, как при отнятии от груди: на этот раз его не просто отрывают от материнского тела, рушится вся окружавшая и защищавшая его вселенная; он остается без крыши над головой, всеми покинутый, один на один с непроглядным будущим. Тревога девочки возрастает еще и оттого, что она не может точно узнать, что за непонятное проклятие тяготеет над ней. Сведения, которые ей удается получить, отрывочны, в книгах – противоречия, даже специальные труды не рассеивают густого тумана; у нее возникает множество вопросов: причиняет ли половой акт боль? или доставляет наслаждение? сколько времени он длится? пять минут или всю ночь? Ей приходилось читать, что иногда женщина становилась матерью от одного-единственного объятия, а иногда оставалась бесплодной после долгих часов страсти. Занимаются ли люди «этим» каждый день? или изредка? Ребенок старается пополнить свои знания, читая Библию, наводя справки в энциклопедиях, расспрашивая товарищей, – и блуждает в потемках, полный отвращения. По этому вопросу имеется интересный документ, опрос, проведенный доктором Липманном; ниже приведены ответы некоторых девушек на вопрос о том, как происходила их сексуальная инициация.

Следует отметить, что даже систематическое сексуальное воспитание не способно разрешить проблему; при всем желании родители и учителя не смогут выразить в словах и понятиях эротический опыт; он понятен, только если его пережить; любой, даже самый серьезный, анализ будет немного смешным и исказит правду. Можно, начав с рассказов о поэтической любви цветов, о брачных играх рыб, о том, как вылупляется из яйца цыпленок, как рождаются котенок и козленок, дойти до рода человеческого и теоретически прояснить тайну зачатия – но тайна сладострастия и плотской любви останется нерушимой. Как объяснить девочке, в которой не кипят страсти, сладость ласки и поцелуя? Члены семьи, случается, целуются, и даже иногда в губы, но почему в некоторых случаях это соприкосновение слизистых оболочек кружит голову? С таким же успехом можно описывать краски слепцу. Пока не приходит интуитивное понимание смятения и желания, придающее эротической функции смысл и целостность, ее отдельные стороны кажутся шокирующими и чудовищными. В частности, девочку возмущает тот факт, что она девственна и закупорена, а женщиной станет, когда в нее проникнет мужской половой член. Поскольку эксгибиционизм – распространенное извращение, многие девочки уже видели эрегирующий пенис; и уж во всяком случае, они видели половой член животных, причем, к сожалению, чаще всего им бросается в глаза половой член лошади; неудивительно, что он внушает им страх. Страх перед родами, страх перед пенисом, перед «припадками», какие бывают у женатых людей, отвращение к бесстыдным занятиям, комичность действий, лишенных, на ее взгляд, всякого смысла, – все это нередко заставляет девочку заявлять: «Я никогда не выйду замуж»[301]. Так надежнее всего можно уберечься от боли, безумия и непристойности. Бесполезно объяснять девочке, что, когда придет время, ни дефлорация, ни роды не будут ей казаться такими ужасными, что миллионы женщин прошли через это и прекрасно себя чувствуют. Когда ребенок боится какого-то внешнего события, нельзя избавить его от страха, предсказав, что позже оно покажется ему совершенно естественным: тогда он будет страшиться встретить в далеком будущем самого себя, отчужденного и потерянного. Наблюдая за превращением гусеницы в куколку, а затем в бабочку, можно прийти в замешательство: осталось ли в этом существе после длительной спячки что-нибудь от бывшей гусеницы? Узнает ли она сама себя, обретя блестящие крылышки? Я знала девочек, которые при виде куколок погружались в озадаченные грезы.

И тем не менее метаморфоза происходит. Девочка сама не понимает ее значения, но замечает, что в ее отношениях с миром и собственным телом что-то едва уловимо меняется: она становится чувствительной к прикосновениям, вкусовым ощущениям, к запахам, на которые раньше не обращала внимания; в голове роятся причудливые образы; она не узнает себя в зеркале; и окружающий мир, и она сама кажутся ей «чудны́ми». Такова маленькая Эмили, описанная Ричардом Хьюзом в «Урагане над Ямайкой»:

Даже уравновешенной Тессе, героине романа Маргарет Кеннеди, знакомо это странное смятение:

В уже цитированной книге Карсон Маккалерс этот момент беспокойства описан подробно:

В этот смутный период детское тело становится телом женщины, превращается в плоть. Если девочка не страдает эндокринными нарушениями, вызывающими задержку развития, то к двенадцати-тринадцати годам она вступает в пору полового созревания[302]. У девочки оно начинается гораздо раньше, чем у мальчика, и приводит к гораздо более важным изменениям. Девочка вступает в эту пору с беспокойством и неудовольствием. Развитие груди и волосяного покрова сначала вызывает у нее стыд, который, правда, иногда перерастает в гордость; она вдруг становится застенчивой, не хочет показываться голой даже сестрам и матери, с удивлением и ужасом изучает свое тело; она с тревогой следит за тем, как под соском, еще недавно таким же безобидным, как пупок, растет плотная и немного болезненная округлость. Ее беспокоит, что у нее появилось уязвимое место; конечно, эта боль незначительна, ее не сравнить с ожогом или зубной болью, но боль, как при несчастных случаях или при болезни, всегда была аномалией, а юная грудь в нормальном состоянии ощущает какое-то глухое раздражение. С девочкой что-то происходит; это не болезнь, а нечто заложенное в самом законе существования, но тем не менее это борьба, разрыв. Конечно, с момента рождения и до пубертата девочка росла, но не замечала, что растет: день за днем ее тело было ей дано как нечто точное и завершенное; а теперь она «формируется», и само это слово внушает ей ужас; проявления жизни внушают доверие лишь тогда, когда обретают равновесие и устойчивую форму расцветшего цветка или лоснящегося животного; и девочка, переживающая развитие груди, осознает двусмысленность слова «живой». Она – не золото, не алмаз, а какая-то странная, подвижная, неопределенная материя, в которой происходят нечистые алхимические процессы. Она привыкла к волосам, ниспадающим спокойными кольцами, словно моток шелка, а новая растительность под мышками и внизу живота превращает ее в животное или в водоросль. Независимо от того, предупреждали ее или нет, она предчувствует в этих изменениях некую цель, отрывающую ее от нее самой; она становится частью жизненного цикла, куда более широкого, чем ее собственное существование, угадывает зависимость, обрекающую ее на мужчину, на ребенка, на смерть. Сами по себе груди кажутся бесполезным, вызывающим наростом. До сих пор у всех частей туловища: у рук, ног, кожи, мускулов, даже у округлых ягодиц, на которых удобно сидеть, – было ясное назначение; немного подозрительными были только половые органы, но, во-первых, они воспринимались как мочеиспускательные, а во-вторых, они скрыты, их никто не видит. Теперь же грудь проступает под свитером или кофточкой и тело, которое девочка привыкла не отделять от собственного «я», становится для нее плотью; оно – объект, который замечают и видят другие. Одна женщина говорила: «Мне было так стыдно, что я два года носила пелерины, чтобы спрятать грудь». Вот слова другой: «Никогда не забуду, какое смятение охватило меня, когда одна из моих сверстниц, сформировавшаяся раньше меня, нагнулась однажды за мячом и я увидела в вырезе ее пышную грудь; ее тело было так похоже на мое, на то, каким оно станет, что я устыдилась себя самой». Еще одна женщина рассказывала мне: «В тринадцать лет я ходила в коротких платьях без чулок. Какой-то мужчина отпустил насмешливое замечание по поводу моих толстых ног. На следующий день мама заставила меня надеть чулки и удлинить юбку, но я никогда не забуду свое потрясение от сознания того, что на меня смотрят». Девочка чувствует, что тело ей больше неподвластно, что оно больше не является ясным выражением ее индивидуальности, становится чужим; и в то же время другие начинают воспринимать ее как вещь: на улице ее провожают глазами, обсуждают ее телосложение; ей хочется стать невидимой, ей страшно превращаться в плоть и страшно выставлять эту плоть на всеобщее обозрение.

От отвращения к себе у многих девушек появляется желание похудеть: они отказываются есть, а если их заставляют, их тошнит; они постоянно следят за своим весом. Другие становятся болезненно робкими, для них настоящая пытка войти в гостиную или даже выйти на улицу. Иногда это становится причиной психозов. Жане в своей работе «Навязчивые состояния и психастения» описывает на примере больной по имени Надя типичный случай психоза:

Очень часто родители своим поведением внушают девочке стыд за ее внешность. В работе Штекеля «Фригидная женщина» описан подобный случай:

От подобного стыда девочка становится неуклюжей, поминутно краснеет и из-за этого еще больше робеет и постоянно боится покраснеть. В той же работе Штекель рассказывает об одной женщине, «которая в молодости так сильно и болезненно краснела, что в течение года ходила с повязкой на лице, объясняя это зубной болью».

Иногда в период, который можно назвать предпубертатным, перед началом месячных, девочка еще не испытывает отвращения к собственному телу; она гордится тем, что превращается в женщину, с удовлетворением следит за развитием груди, подкладывает в лифчик носовые платки и хвастается перед старшими девочками; она еще не понимает значения явлений, которые в ней происходят. Они становятся ей ясны после первой менструации, и в ней пробуждается чувство стыда. А если это чувство уже было ей знакомо, то оно в этот момент подтверждается и обостряется. Все свидетельства женщин сходятся в одном: независимо от того, знает ли девочка о том, что ее ждет, менструация всегда кажется ей отвратительной и унизительной. Зачастую матери не приходит в голову предупредить ее; специалисты отмечают[303], что матери охотнее говорят с дочерьми о тайнах беременности, родов и даже половых отношений, чем о менструации; дело в том, что им самим отвратительна эта женская повинность; в этом отвращении отражается древний мистический ужас, какой она вызывала у мужчин, и теперь женщины передают его своему потомству. Когда девочка находит на белье подозрительные пятна, она думает, что у нее понос, или смертельное кровотечение, или какая-нибудь постыдная болезнь. Как свидетельствует опрос, проведенный Хэвлоком Эллисом в 1896 году в одной американской школе, из 125 девочек 36 в момент своей первой менструации ничего не знали об этом явлении, а у 39 знания были весьма смутные, то есть более половины опрошенных девочек были не в курсе дела. По словам Хелен Дейч, в 1946 году ситуация не изменилась. Х. Эллис рассказывает об одной девочке из Сен-Уэна, которая бросилась в Сену, потому что думала, что у нее какая-то «неизвестная болезнь». Штекель в «письмах к матери» также рассказывает о девочке, которая пыталась покончить с собой, так как приняла менструальное кровотечение за знак свыше и наказание за порочность своей души. Неудивительно, что девочка пугается: ей кажется, что менструация угрожает ее жизни. По мнению Кляйн и английской школы психоанализа, девочки считают, что кровь идет из-за повреждения внутренних органов. Даже если девочку осторожно предупредили и ее не мучит слишком сильно тревога, ей стыдно, ей кажется, что она грязная; она бежит в ванную комнату, старается отстирать или спрятать запачканное белье. В книге Колетт Одри «В глазах воспоминания» мы находим типичный рассказ о таких переживаниях:

Большинство девочек именно так переживают этот период. Многие из них с ужасом отвергают мысль о том, чтобы поделиться этим секретом с близкими. Одна из моих подруг рассказывала, что, поскольку она росла без матери, с отцом и воспитательницей, ей пришлось прожить три месяца в страхе и стыде, пряча свое запачканное белье, прежде чем выяснилось, что у нее начались месячные. Даже, казалось бы, закаленные крестьянки, знакомые с самыми грубыми сторонами жизни животных, испытывают отвращение к этому проклятию, потому что в деревнях до сих пор табуировано все, что связано с менструацией: я знала одну молодую фермершу, которая в течение целой зимы потихоньку стирала свое белье в ледяном ручье и тут же надевала на себя мокрую рубаху, чтобы скрыть свой постыдный секрет. Я могла бы привести сотни подобных примеров. Даже рассказав кому-нибудь о своем удивительном несчастье, девочка не может облегчить душу. Конечно, случай, когда мать дала дочери увесистую пощечину со словами: «Дура! Ты еще слишком мала», – это исключение. Но немало и таких, что сердятся; а большинство не дают девочке достаточно ясных объяснений, и она вступает в новый этап жизни, начало которого знаменует первая менструация, полная тревоги; она гадает, не ждут ли ее в будущем другие болезненные испытания, или воображает, что теперь может забеременеть от одного присутствия или прикосновения мужчины, и испытывает перед ними панический страх. Но даже если ей все разумно объяснили и избавили от этих тревог, вернуть ей душевное равновесие не так-то просто. Раньше девочка могла, хоть и слегка кривя душой, думать о себе как о бесполом существе или не думать о себе совсем; ей случалось даже мечтать, что однажды утром она проснется мальчиком; теперь же матери и тетушки с довольным видом шепчут: «Она уже совсем большая девочка»; полку матрон прибыло, отныне она – одна из них. Она бесповоротно влилась в ряды женщин. Иногда девочка гордится этим, думает, что стала взрослой и скоро в ее существовании все изменится. Так, Тид Монье в романе «Я» рассказывает:

Вот несколько ответов, полученных по этому поводу доктором Липманном[305] во время опроса, посвященного юношеской сексуальности:

Этот перелом в жизни девочки наступает довольно рано; мальчик становится юношей лет в пятнадцать-шестнадцать, а девочка превращается в женщину в тринадцать-четырнадцать. Но главное различие их опыта заключается не в возрасте и не в физиологических проявлениях, предстающих у девочек во всем своем жутком блеске: для мальчиков и девочек половое созревание имеет совершенно различное значение, потому что возвещает им разное будущее.

Конечно, мальчики в период пубертата тоже тяготятся своим телом, но поскольку они с детства привыкли гордиться своей мужественностью, то именно к ней трансцендируют момент своего формирования; они гордо показывают друг другу растущие на ногах волосы, превращающие их в мужчин; более чем когда-либо хвастают своим половым членом, сравнивают его с другими. Им боязно становиться взрослыми: многих подростков тревожит эта метаморфоза, намечающаяся свобода и связанная с ней ответственность, но приобщение к достоинству мужчины их радует. Напротив, девочке, чтобы превратиться во взрослую, нужно ограничить себя теми пределами, которые ставит ей женственность. Мальчик с восхищением смотрит на пробивающиеся волосы, потому что они сулят ему безграничные возможности; девочка же в смятении перед «жестокой драмой», которая останавливает ее судьбу. Пенис приобретает особую ценность в социальном контексте, но тот же контекст превращает менструацию в проклятие. Первый символизирует мужественность, вторая – женственность, а поскольку женственность означает инаковость и подчинение, принадлежность к ней воспринимается с возмущением. Девочке всегда казалось, что ее жизнь обусловлена той неосязаемой сущностью, какая за отсутствием пениса не имеет позитивного предметного облика; именно эту сущность она обнаруживает в крови, текущей у нее между ляжек. Если она уже смирилась со своим положением, она принимает это событие с радостью… «Теперь ты дама». Если же она всегда отвергала его, этот кровавый приговор поражает ее как молния; но чаще всего она еще не сделала выбора, и менструальная грязь склоняет ее к отвращению и страху. «Так вот что значат слова: быть женщиной!» Рок, который дотоле тяготел над ней неявно и извне, притаился у нее в животе; его невозможно избежать; она чувствует себя затравленной. В обществе, построенном на принципе равенства полов, она рассматривала бы менструацию лишь как особый способ приобщиться к жизни взрослых; и мужское и женское тело несут немало других, более отталкивающих тягот, но с ними легко мирятся, потому что они есть у всех и, следовательно, не могут рассматриваться как личный изъян; месячные внушают девочке-подростку ужас, потому что относят ее к низшей, обездоленной категории. Она глубоко страдает от ощущения собственной ущербности. Она бы гордилась своим кровоточащим телом, если бы не утрачивала человеческого достоинства. Если ей удается его сохранить, она гораздо слабее будет ощущать унижение своей плоти: девушка, открывающая для себя пути трансценденции в занятиях спортом, в общественной деятельности, в умственном труде или религии, не воспримет свою особость как унижение и легко преодолеет ее. Тот факт, что в период полового созревания у девушки так часто развиваются психозы, объясняется тем, что она чувствует себя беззащитной перед неясным роком, обрекающим ее на невообразимые испытания; женственность в ее глазах означает болезнь, страдание, смерть; и эта участь неотвязно ее преследует.

На примере больной, описанной X. Дейч под именем Молли, мы можем ярко представить себе подобные страхи:

История больной Нэнси свидетельствует о том, что подобные страхи могут быть связаны у девочки не только с началом менструального цикла, но и с функционированием внутренних органов[307].

Многие девочки в этом возрасте хотят, чтобы им сделали операцию и особенно чтобы им удалили аппендикс; так у них выражается страх перед изнасилованием, беременностью, родами. Они чувствуют у себя в животе какую-то опасность и надеются, что хирург избавит их от непонятной подстерегающей угрозы.

[290] «С другой стороны, я больше не страдала оттого, что не могу видеть Бога: недавно мне удалось вообразить, что Он совершенно такой же, как мой покойный дедушка; правда, этот образ был скорее человеческим, но я рано стала обожествлять его, мысленно отделив голову от дедушкиного тела, поместив ее на фоне голубого неба и украсив гирляндой белоснежных облаков», – рассказывает Яссю Гоклер в «Синем апельсине».

[291] Несомненно, что в католических странах, в Италии, Испании, во Франции, женщины куда более пассивны, подчинены мужчине, раболепны и унижены, чем в протестантских, то есть скандинавских и англосаксонских. Объясняется это главным образом их собственной позицией: культ Девы Марии, исповедь и т. д. подталкивают их к мазохизму.

[292] «В глазах воспоминания».

[294] См.: Leduc V. L’Asphyxie; Tervagnes S. De. La Haine maternelle; Bazin H. Vipère au poing.

[295] Конечно, есть и исключения; так, в одной швейцарской смешанной школе, где мальчики и девочки воспитываются вместе, живут в прекрасных условиях, пользуясь комфортом и свободой, все ученики сказали, что они довольны жизнью. Однако такая ситуация нетипична. Девочки, без сомнения, могли бы быть такими же счастливыми, как мальчики, но современное общество не дает им этой возможности, и это факт.

[296] См.: Райт Р. Сын Америки (Native Son).

[297] См. том первый, Введение.

[301] «Все во мне переворачивалось от отвращения, я молила Бога позволить мне уйти в монастырь и таким образом избежать материнства. И после долгих размышлений об омерзительных тайнах, которые я невольно скрывала, укрепившись в мысли, что такая сильная гадливость не может быть ничем иным, кроме знака свыше, я пришла к выводу: мое призвание – обет целомудрия», – пишет Яссю Гоклер в «Синем апельсине». Кроме всего прочего, ей внушает страх первое совокупление. «Вот от чего первая брачная ночь так ужасна! Это открытие потрясло меня, добавив к отвращению, которое я уже испытывала, страх перед физической болью. Мне казалось, что эта операция должна быть крайне мучительной. Я бы испугалась еще больше, если бы могла предположить, что при родах ребенок проходит тем же путем, но мне давно было известно, что дети появляются из живота матери, и я полагала, что они отделяются путем сегментации».

[302] Собственно физиологические процессы описаны нами в первой главе первого тома.

[303] См. работы Дали (Daly) и Чедвика (Chadwick), на которые ссылается Хелен Дейч в «Психологии женщин».

[305] См.: Доктор Липманн. Юность и сексуальность.

[307] Также приведена у Х. Дейч в «Психологии женщин».