В меня попала еще одна пуля. На этот раз не в голову.
— Замри, — говорит он мне, пытаясь подавить смех, и смотрит на меня, сузив глаза, — и я пощажу тебя.
Изображаю подобие улыбки и хватаю Атласа. Перетащив его через изголовье кровати, прижимаю к своей груди и щекочу по ребрам. Он ерзает, крича:
— Я сдаюсь! Прекрати! Прекрати… — Сын смеется сильнее. — Папочка, пожалуйста!
Крепко держу его, чтобы он не мог вырваться.
— Никогда не признавай поражения.
Атлас вырывается из моих объятий и садится рядом, скрестив ноги перед собой.
— Мне приходится, когда ты меня щекочешь.
Убрав волосы с его лба, касаюсь ладонью его щеки.
— Ты же знаешь, что я делаю все это для тебя, верно?
Он кивает:
— Я знаю. Ради меня и мамочки.
— Ради тебя и мамочки, — повторяю я. Но правда ли это? Было ли это так когда-нибудь?
Атлас ложится рядом, свернувшись калачиком у моей груди.
— Почему я должен идти в школу? Это скучно.
Я тихо смеюсь, его тело сотрясается от этого движения. Он смотрит на меня снизу вверх, подперев рукой подбородок, его щеки порозовели от активной игры.
— Ты должен учиться.
— Меня учишь ты и дядя Би.
Вздыхаю, закатив глаза. Мы обсуждали это последние несколько месяцев с тех пор, как Атлас узнал, что ему нужно идти в подготовительный класс начальной школы и что он не может стать рыбаком в пять лет. Сын провел много времени в море и, видимо, из-за этого думал, что жизнь — это только я с его дядей на лодке, и так будет всегда.
— Тебе нужно научиться тому, чему мы не можем тебя научить. Например, математике.
— Я уже умею считать.
Сев, тянусь к чемодану рядом с кроватью за его пижамой.
— Математика — это намного больше, чем считать до десяти, дружище.
Он берет пижаму с моих рук, смотрит на нее, а затем хмурит брови.
— Есть числа больше десяти?
Я снова смеюсь.
— Существует бесконечное множество чисел. Им нет предела.
Его глаза округляются.
— Как море?
— Как море. Они бесконечны.