Бурный поток : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

IV.

   Предложение Доганской окончательно лишило Покатилова того душевнаго равновесия, которым он отличался обыкновенно; пронять его чем-нибудь было вообще довольно трудно.   Началось с того, что Покатилов написал скверный фельетон для "Искорок". Это было тем более обидно, что Покатилов старался и, против обыкновения, переделывал статью раза два, пока не плюнул на неклеившуюся работу. Брикабрак только поморщился, когда пробежал напечатанный покатиловский фельетон: фельетонист видимо выдыхался, и, пожалуй, приходилось подумать о другом, поважнее. А Покатилов был тут же, в кабинете редакции, видел постное выражение своего патрона и, по логике всех неправых людей, разсердился на Брикабрака. Произошла красноречивая немая сцена.   "Да, выдохся,-- думал Брикабрак, с тяжелым вздохом откладывая несчастный номер в сторону.-- Очень уж нос стал задирать, а силенки и не хватает".   Покатилову это жирное редакторское лицо Брикабрака с его косым глазом было просто отвратительно, и он едва сдержался, чтобы не наговорить дерзостей. Да, он написал скверный фельетон, но он просто не может работать в этом кабаке; Покатилов с презрением оглянул весь кабинет, письменный стол, голыя стены, часть приемной, видную в двери. Нет, он задыхается в этой кабацкой обстановке, где его мысль билась, как осенняя муха о стекло.   "Именно кабак,-- с ожесточением повторял про себя Покатилов, и это слово оправдывало его в собственных глазах.-- Любая парикмахерская лучше обставлена... да. Убожество, грязь... А тут еще изволь потешать кабацких завсегдатаев! "   Как-никак, а Покатилов считал себя служителем слова, артистом. Чтобы мысль воплотилась в известныя формы, чтобы в голове создались счастливыя комбинации, остроумныя сближения и вообще вся сложная мозговая работа, для этого, прежде всего, нужна известная обстановка, именно то, что англичане называют комфортом. А то вечно перед глазами торчит одно и то же кабацкое безобразие; понятно, что мысль, не получая никакого внешняго импульса, отказывается работать, даже больше: это покатиловская мысль не может работать. Сознание собственнаго безсилия как-то испугало Покатилова: может-быть, он и в самом деле выдохся, как думает сейчас про него Брикабрак. Выдохся -- это самое страшное слово для каждаго автора, как паралич для здороваго человека. Ведь это все равно, если балерина вывихнет ногу, музыкант потеряет слух, красавица свою молодость, одним словом, мы вежливо говорим про таких людей, что они "пережили себя".   -- Нет, чорт возьми, все это вздор!-- громко проговорил Покатилов, начиная бегать по кабинету.   -- Что вздор?-- спросил Брикабрак, не поднимая головы от какой-то корректуры.   -- Да так... я про себя... Одна мысль пришла в голову.   -- Ты... Хорошее дело; для нас, журналистов, каждая новая мысль капитал... А слышали новость?   Брикабрак принялся разсказывать последнюю, поднятую на улице сплетню, но Покатилов его совсем не слушал: ему грезилась своя газета. От последней мысли он никак не мог отделаться и ходил, как пьяный. Да, ему стоит захотеть, и у него будет своя газета, настоящая большая газета, в роде котлецовскаго "Прогресса". Счастье само лезло к нему в руки, и он должен был отказываться от него, точно искушаемый пустынник. И нужно же было случиться так, что предложила газету Сусанна? Предложи это же самое Теплоухов или даже Доганский, Покатилов ухватился бы за дело обеими руками, но тут замешалась Сусанна, и о газете нечего было думать. В Покатилове поднимались остатки той хорошей гордости, которая составляет основание хороших натур, хотя эта покатиловская гордость имела слишком специальное приложение: не брать ничего от женщины, не быть обязанным женщине ничем, не чувствовать над своею головой этого последняго клейма совсем павших людей. Притом Покатилов любил Сусанну, а принять из ея рук газету значило поставить себя в зависимое и жалкое положение. В крайнем случае приходилось выбирать между газетой и Сусанной, и Покатилов выбрал последнее. Да, теперь он может смело смотреть ей в глаза, он свободный человек, а тогда Покатилов чувствовал бы на себе ошейник.   -- Сусанна, Сусанна,-- шептал Покатилов, хватаясь в отчаянии за голову.-- Но ты будешь моя!.. И я хочу быть твоим господином, хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза с ласковою покорностью, а это будет только тогда, если я буду свободен...   Вообще положение Покатилова было не из красивых, и он шлялся по улицам без всякой цели, точно отыскивал необходимое решение. Раз он как-то совсем машинально забрел в номера Квасовой и только тут вспомнил, что еще не был на новоселье у сестры. Калерия Ипполитовна была дома и встретила его с приличною важностью.   -- Благодарю, что не забыл, милый братец.   -- А что?-- разсеянно спрашивал Покатилов.-- Ах, да, ты благодаришь... Вероятно, чем-нибудь недовольна?   Калерия Ипполитовна только хотела отпеть братцу за рекомендованные номера, но Покатилов сидел в углу дивана с таким убитым видом, что, вместо вертевшейся на языке колкости, она проговорила:   -- Уж ты здоров ли?.. На тебе лица нет, Роман.   -- А все равно... Этакая забота припала!..   -- Однако... Maman спрашивала о тебе.   -- Ну, и можешь сказать maman, что я в лучшем виде.   -- Да что у тебя такое случилось, в самом деле?   -- Э, вздор... все пустяки.   -- Послушай, наконец это невежливо,-- уже по-французски заговорила Калерия Ипполитовна.-- Я к нему с участием, а он свое; "а" да э"!   -- Могу и я показать тебе свое участие... Где твоя Юленька?   -- У maman.   -- Напрасно... Maman, хотя и maman, но она испортит девочку. Необходимо позаботиться... да... И если хочешь, я могу рекомендовать одну англичанку, которая сделает из твоей Юленьки человека, а не куклу.   -- Хорошо, я подумаю.   -- Да тут не о чем думать. Она занимается у Зоста, известный заводчик... Вообще будешь довольна.   Калерия Ипполитовна сразу догадалась, о какой англичанке говорил милый братец, и сейчас же изявила согласие познакомиться с мистрис Кэй.   "Выгнать-то ее я всегда могу,-- разсуждала про себя Калерия Ипполитовна, проводив брата.-- А она, говорят, действительно хорошая женщина".   Вечер Покатилов проводил у Доминика или где-нибудь в cabinet particulier одного из модных кабачков, где обыкновенно встречался с Нилушкой Чвоковым, заезжавшим сюда чего-нибудь перекусить, а главное, повидать нужнаго человечка. У Нилушки всегда в запасе был такой человечек.   -- Ты это что, брат, как будто не в своей тарелке?-- раза два спрашивал Чвоков Покатилова.   -- Отстань...-- грубил Покатилов.-- Не всем же бегать по Петербургу, высунув язык.   -- Нельзя, братику, волка ноги кормят.   -- Какой волк и какия ноги. Другой волк не стоит прокорма. Впрочем, я не про тебя.   -- Что же, и мы знаем себе цену. Но, прежде всего, человек продукт известнаго времени, а нынче известно, какие фрукты произрастают. Что касается меня, так я предпочитаю сильный порок безсильной добродетели, потому что первому открыт путь к раскаянию, а вторая может только проливать безсильныя слезы. Поэтому и Господу всегда приятнее один раскаявшийся грешник, чем десять никогда не согрешивших праведников.   -- Отлично,-- поддакивал Покатилов с легкою улыбочкой, задевавшей Нилушку за живое.-- Это даже от философии оправдывается: все разумно, что существует. Жаль мне тебя, Нилушка, теряешь ты всякий образ и подобие Божие за чечевичную похлебку. И для кого на мелкую монету размениваешь себя?   -- Что же мне делать... а?-- спрашивал Нилушка, любивший иногда "сотворить некоторое душевное излияние".-- Я живой человек, прежде всего -- человек живого дела, ну, и приходится служить подлецам, потому что настоящаго честнаго дела у нас нет. Книжки ученыя переводить, лекции читать, благочестивыя передовицы измышлять... хе-хе!.. Нет, братику, все это вздор: книжками да хорошими словами никого не выучишь. Жизнь идет мимо. Нужно дело, а его нет, вот и путаешься с подлецами. Конечно, служить Баалу нехорошо, но ведь не я, так найдутся другие... десятки, целыя сотни найдутся. Положим, что это плохое оправдание и даже очень гнусное, но только сколочу себе некоторый куш, и тогда шабаш. Будем грехи замаливать. Да и то сказать, что я получаю? Гроши... Посмотри, как другие-то рвут. Ведь смотреть не на кого, а что делают!   -- Все это великое свинство, как говорит капитан Пухов,-- замечал Покатилов в раздумье.-- Музыка без слов.   -- Что же, я и не думаю оправдывать себя: mea culpa, mea maxima culpa. Но, голубчик мой, ведь деваться-то некуда умному человеку. Много нас таких ученых подлецов развелось. Время такое, братику. Пока умные да честные люди хорошия слова разговаривали, подлецы да дураки успели все дела переделать. Каюсь: повинен свинству, но заслуживаю снисхождения, поелику проделываю оное великое свинство не один, а в самом благовоспитанном обществе. Ей-Богу, иногда кажется, что какая-то фантасмагория происходит, и сам удивляешься себе...   Эти откровенные разговоры вполпьяна происходили под шумок ресторанной жизни, закипавшей с двенадцати часов. Покатилов, слушая Нилушку, жадно прислушивался к смутному гулу, доносившемуся из всех углов, точно разыгрывалась какая-нибудь сложная музыкальная пьеса. Вот эта молчаливо-почтительная прислуга, понимающая гостей по одному движению, эта приличная madame, которая так важно возседает за своею конторкой в прихожей, этот торопливый гул шагов, сдержанный смех, обрывки французских фраз, самый воздух, вечно пропитанный одним и тем же куревом,-- вся эта кабацкая обстановка действовала на Покатилова самым, заражающим образом, без чего он не мог жить и работать. Ему необходимо было прислушиваться к этому лихорадочному пульсу столичной улицы, где жизнь развертывалась при газовом освещении за мраморными столиками и в подозрительной тиши отдельных кабинетов. Тут пестрою толпой проходило все, что было интереснаго: дельцы высшей пробы, просто дельцы, редкие представители вырождавшихся аристократических фамилий, военные, сомнительные иностранцы, прилично одетые жулики, просто ресторанные завсегдатаи и те специальныя женщины, которыя, как летучия мыши, могут жить только по темным углам.   Стеариновыя свечи в этой специальной атмосфере горят каким-то мутным, белесоватым огоньком, который нагоняет чисто-кабацкую блаженную дремоту. А тут еще покаянныя излияния Нилушки, который за полубутылкой вина мог просидеть целую ночь.   -- Ну что, как ваши заводчики?-- спрашивает Покатилов, чтобы прекратить Нилушкины слезы.   -- А чорт с ними... Себя тешат: облюбуем, дескать, самаго ученаго человека, пусть распинается. А самим решительно все равно, хоть трава не расти... Меня просто поражает эта апатия. Кроме того, никто из них даже не верит в свое дело, сами же смеются, а тут заговаривай зубы разным дуракам.   -- Ну, а как Богомолов?   -- Да что Богомолов... сибирский фрукт.   Нилушка засмеялся. Последнее время Богомолов начинал забирать большую силу, а это было уже шагом к разрыву двух друзей, столкнувшихся на одном деле. Конечно, у Нилушки не было зависти или страха к сопернику, но все-таки он начинал ежиться, когда Покатилов пробовал вышучивать его на эту тему.   -- Умный человек этот Богомолов,-- задумчиво говорил Покатилов, прихлебывая вино из своего стакана.   -- Т.-е. что ты хочешь этим сказать?   -- А то, что вот этот самый Богомолов в одно прекрасное утро спустит тебя ко дну со всеми гегелевскими триадами и тому подобною ученою конопаткой.   -- Ну, уж это дудки!-- разсердился Нилушка и посмотрел на своего собеседника злыми глазами.-- Пожалуй, если хочешь, то Богомолов и умный... да. Только весь ум у него заключается в том, что он буквально из ничего возник, да и теперь у него гроша расколотаго нет за душой... Впрочем, это уже область искусства. Но это все вздор: у Богомолова, кроме нахальства, ничего нет...   -- Однако ты начинаешь сердиться.   -- Вздор!.. Если ты хочешь знать, так Богомолов глуп, как киргизский баран.   -- Именно?   -- Самая простая вещь: у него нет никакой ширины взгляда, нет размаха, этой поэзии. Одним словом, в нем нет того, что в породистых животных называется кровью. Например, установилось ходячее мнение, что деньги наживали только в шестидесятых годах, когда шел настоящий пир горой с разными концессиями, акционерными банками, подрядами и тому подобным гешефтмахерством,-- и Богомолов повторяет эту же нелепость. Да... Поэтому он и примазывается вплотную к русским заводчикам, а это ошибка. Дела еще только начинаются, поверь мне, и умные люди возсияют почище старых дельцов. Конечно, и я путаюсь с заводчиками, пока не подвертывается ничего лучше, а потом плюну на них. По-моему, настоящий делец не тот, кто идет на все готовое подбирать крохи, а тот, кто сам создает новое свое дело,-- вот это я понимаю.   -- Да где же эти твои новыя дела?   -- Сколько угодно: нефть, каменный уголь, соль, сахар; ешь -- не хочу. Ведь это нужно дураком круглым быть, чтобы ничего не видеть. Работы по горло. Вот где будут настоящие промышленные короли, если пристегнуть иностранные капиталы. И будет все, как я тебе говорю. Да, кстати, ну что твоя газета?   -- Какая газета?   -- Твоя газета... "наша" газета. Мне говорила Сусанна Антоновна о твоем великодушии: отказался... Ах, ты, чудак! Вот уж этого я никак не пойму. Не ты, так другой обделает Теплоухова, не все ли равно?   Покатилов был неприятно удивлен этою новостью: значит, Нилушка все знал от Сусанны. А это значило, что слух о газете пойдет гулять. Зачем это Сусанна болтает о газете?   -- Был, кажется, разговор о газете, но так... шутя,-- уклончиво отвечал Покатилов, не желая выдавать себя головой.-- Во всяком случае, я не придаю ему особеннаго значения.   -- Ну, уж ты это врешь, братику!-- захохотал Нилушка, довольный, что попал в больное место друга.-- Что-нибудь да не так... А я на твоем месте взял бы это дело и такую бы машину устроил... ха-ха!.. И время теперь самое подходящее... вот войну обещают в Турции... газетчикам деньги посыплются. Поработали бы и кроме войны. Если ты смущаешься, что тебе газету предложила Сусанна Антоновна, то можно устроить так, что его сделает сам Теплоухов: это все единственно.   -- Оставим, пожалуйста, этот разговор.  

V.

   Устройство приличной обстановки в новой квартире на некоторое время отвлекло внимание Калерии Ипполитовны от постоянной мысли о собственном фальшивом положении. Нужно было сделать кое-какия прибавки к мебели, купить ковры, приобрести два сервиза, рояль на прокат для Юленьки и многое другое, что требуется в ежедневном обиходе. В случае затруднения Калерия Ипполитовна обращалась к oncl'ю и таскала старика с собой по всем магазинам; Симон Денисыч не годился даже для этой цели и проводил время дома в обществе старой Улитушки или бродил по петербургским улицам решительно без всякой цели.   -- Ты устрой временную обстановку,-- советовал oncle, покорно следуя за племянницей.-- И дешево и сердито будет. В этом преимущество столичной жизни для вашего брата, провинциалов. Вот серебро, кажется, необходимо подновить, потом экран к камину.   -- Да у нас и камина совсем нет.   -- Ну, все равно, купи хорошенькую жардиньерку. Это оживляет обстановку.   Oncle и без того подтолкнул Калерию Ипполитовну сделать несколько глупых покупок, поэтому на его советы она особеннаго внимания не обращала; совершенно достаточно было и того, что oncle в совершенстве мог изображать из себя то специфическое вьючное животное, которое создано носить дамския "поноски", в форме безчисленных картонок, коробочек, свертков и просто бумажных мешков. Между прочим, Калерия Ипполитовна сочла своем родственным долгом посоветоваться с дядей относительно рекомендованной Романом мистрис Кэй.   -- Мне нет дела до ея интимной жизни,-- предупредила она, давая понять, что ей известно, что за птица эта гувернантка.-- Притом ведь она занимается у Зоста, а это самая лучшая рекомендация.   -- Гм... да...-- неопределенно мычал oncle.-- Должно-быть, очень приличная особа... хотя, конечно, судить с перваго раза довольно трудно.   -- А ты разве тоже ее знаешь?   -- Да... я случайно встретился с ней у Сусанны. Она там занимается английским языком.   -- С кем это?   -- Сусанна учится... Так, прихоть.   -- Это интересно... очень интересно,-- в раздумье повторяла Калерия Ипполитовна, соображая во мгновение ока, чем она может воспользоваться из этого неожиданнаго открытия: чрез мистрис Кэй она может знать решительно все о Сусанне, и притом знать из первых рук.   Это известие сразу подняло в глазах Калерии Ипполитовны авторитет англичанки, которая, как женщина, в тысячу раз наблюдательнее oncl'я или Романа и может быть ей очень полезна.   Да, решено, Юленька будет учиться английскому языку.   Знакомство с Бэтси было ускорено. Эта неловкая и застенчивая англичанка произвела на Калерию Ипполитовну самое выгодное впечатление, хотя опытная дама и заподозрела, что будущая наставница, Юленьки в достаточной степени глупа.   "Впрочем, это даже хорошо для перваго раза,-- решила про себя Калерия Ипполитовна.-- Только сначала нужно будет ее приручить".   Юленька отнеслась к своей наставнице совершенно равнодушно, точно эти уроки, совсем ея не касались. Но Калерия Ипполитовна после каждаго урока обязательно оставляла Бэтси пить кофе и, отослав Юленьку под конвоем Улитушки к maman, с самою светскою непринужденностью посвящала ее в мелочи своей домашней обстановки, даже пускалась в ту специальную откровенность, которая так сближает женщин. Эта тактика ставила Бэтси в самое неловкое положение, потому что застенчивая англичанка совсем не желала "красть" чужого доверия и краснела с самым смущенным видом, принимая знаки доверия Калерии Ипполитовны. Дело кончилось откровенным обяснением.   -- Я сделала большую ошибку, что согласилась заниматься в вашем доме,-- заговорила Бэтси после одного из своих уроков.-- Мне не хочется, чтобы вы ошибались на мой счет.   Бэтси проговорила это с легкою краской на лице и с опущенными глазами, что к ней так шло: она все умела делать необыкновенно просто, как все чистыя натуры.   -- Ах, да, вы вот о чем...-- догадалась Калерия Ипполитовна и в порыве чувства даже расцеловала Бэтси: бедная англичаночка была так жалка и, вместе, так хороша, что даже Калерия Ипполитовна смутилась за свою политику.-- Послушайте, Бэтси... Вы позволите мне вас называть так?.. Мое правило, мой друг, никогда не вмешиваться в чужую жизнь. О ваших отношениях к Роману я слышала и только от души могу пожалеть вас. Роман мой брат, но я только лучше других знаю его недостатки: это совсем завертевшийся в петербургском омуте человек, который, вероятно, приносит не много счастия домой. Да? О, я это подозревала... Еще раз повторяю: до нашей интимной жизни никому нет дела. По крайней мере, я так понимаю вещи. Мужчины так много позволяют себе, что обвинять женщину за ошибку или за увлечение было бы слишком несправедливо.   -- А Julie?.. Учительница всегда должна служить примером.   -- И это пустяки. Юленьке еще рано думать об интимных отношениях, да и нынче не такое время, чтобы девушек воспитывать на институтский манер. Кругом и без того так много дурных примеров: в романах, на сцене, в костюмах, в картинах, даже в музыке. По-моему, образованной девушке не лишнее знать кое-что из того, что знают все большие, потому что такое знание предупредит лишния глупости и ошибки.   Бэтси слушала Калерию Ипполитовну со слезами на глазах, но внутренно не могла с ней согласиться: ей казалось, что она уже одним своим дыханием заражает святыню домашняго очага.   -- Нет, это не так,-- повторяла Бэтси, отрицательно качая головой.-- Девочка будет большая и может упрекнуть вас.   -- Но ведь я мать Юленьки и могу взять все на свою ответственность,-- не унималась Калерия Ипполитовна.-- Наконец вы занимаетесь в других домах.   -- У Зоста я занимаюсь с мальчиками; это совсем другое дело. Потом я занимаюсь с одною дамой, которую вы, кажется, знаете: m-me Доганская.   -- Ах, да... я действительно хорошо знала Сусанну Антоновну,-- равнодушно проговорила Калерия Ипполитовна и прибавила:-- откровенность за откровенность, милая Бэтси: Сусанна моя бывшая воспитанница, но мы разошлись с ней. Это длинная семейная история, и я когда-нибудь разскажу ее вам, а пока могу сказать одно: я не сержусь на Сусанну... да.   В подтверждение своих слов Калерия Ипполитовна разсказала в коротких чертах историю Сусанны и всю вину своего разрыва с ней свалила на Теплоухова и Богомолова, которые и теперь продолжают в своих собственных видах вооружать Сусанну против нея.   -- Вообще Сусанна сделала большую ошибку своим замужеством,-- закончила Калерия Ипполитовна свой разсказ.-- Ведь она не любит мужа... да?   -- Право, я ничего не знаю об их отношениях.   -- Да, конечно, судить мужа и жену со стороны слишком трудно, и все-таки есть известные признаки... мелочи, пустяки, которые достаточно говорят сами за себя. Впрочем, говоря откровенно, я не особенно интересуюсь; этим предметом...   Бэтси, может-быть, и не вдруг поддалась бы на ласковыя речи Калерии Ипполитовны, но ей было так тяжело. Роман видимо увлекался Доганской и был счастлив только в ея обществе. Конечно, это был не первый случай в длинной истории увлечений Романа, но это не мешало Бэтси чувствовать себя глубоко несчастной, и она призывала на помощь всю свою энергию, чтобы сдержать подступавшия к горлу слезы. От зоркаго глаза Калерии Ипполитовны не ускользнуло душевное состояние ея жертвы, и на этот раз она прекратила разговор.   -- У этого Романа решительно нет никаких родственных чувств,-- говорила Калерия Ипполитовна за следующим кофе.-- Был у нас всего два раза, как мы в Петербурге. Где это он пропадает, Бэтси?   -- Собирает материалы.   -- Около Сусанны?   -- Да.   -- Скажите?!-- пришла в ужас Калерия Ипполитовна.-- Впрочем, этого следовало ожидать. Сусанна такая женщина, которая не остановится ни перед чем. Я не хочу сказать про нее что-нибудь дурное и за себя лично даже совсем не сержусь, но зачем она завлекает этого несчастнаго Романа, который готов бежать за первою попавшеюся на глаза юбкой? Ну, скажите на милость, что такое может представлять своей особой Роман для Сусанны? Ни выдающейся красоты, ни молодости, ни богатства, ни таланта,-- решительно ничего, что могло бы иметь значение для такой женщины.   -- Вы в этом случае несправедливы к m-me Доганской,-- вступилась прямодушная Бэтси.-- Если кто-нибудь виноват, так это один Роман. У него совершенно неорганизованный характер.   -- Ах, нет и нет... тысячу раз нет!-- горячо сказала Калерия Ипполитовна.-- Уж если в чем можно, действительно, винить нас, женщин, так именно в этой несчастной слабости завлекать мужчин. И я никогда не поверю, чтобы порядочная женщина не сумела предупредить известную крайность, когда мужчина теряет голову. Поверьте, Бэтси, я сама была молода и знаю, что говорю. У каждой женщины в полном распоряжении тысячи средств, чтобы отделаться от слишком усердных поклонников. Все это можно сделать почти незаметно, под рядом самых благовидных предлогов. Я совсем не думаю оправдывать Романа, но и Сусанна не права.   -- Она не может быть ни правой ни неправой, потому что ничего не знает о моих отношениях к Роману,-- признавалась Бэтси.-- Даже и Роман не знает, что я занимаюсь с Доганской. Я сделала эту маленькую ложь, т.-е. не предупредила их, но ведь Роман так часто меня обманывал.   -- И не говорите, голубчик... С мужчинами всегда нужно держаться очень осторожно, как с нашим вечным и непримиримым врагом. Мужчины истинное несчастие нашей жизни, и мы приносим постоянно тысячи жертв стам безсердечным .гоистам.   "О, Бэтси ревнует Романа, и остается только воспользоваться этим случаемь,-- думала про себя Калерия Ипполитовна, довольная всею этою историей.-- Теперь мы будем знать каждый шаг Сусанны Антоновны... Погодите, m-me Доганская, теперь вы сильны, потому что можете делить свою молодость и красоту между мужем и любовником, но наступит час, котораго женщине не прощают. Да... Нельзя изжить век, не любя!"   Калерия Ипполитовна имела полное основание именно так думать, потому что сама слишком дорого заплатила за свой чиновничий брак. Она никогда не любила мужа и отдалась Доганскому в порыве неудовлетвореннаго чувства. Да, Доганский... Этот невозможный человек продолжал ездить к Мостовым, хотя Калерия Ипполитовна отдала Улитушке строгий приказ не принимать его ни под каким видом. Калерия Ишшлитовна просто не могла его видеть, да у нея и своих дел было по горло с разными хлопотами у влиятельных лиц.   В течение двух месяцев своего петербургскаго существования Калерия Ипполитовна успела побывать у всех своих знакомых; кроме того, успела побывать везде, куда только представлялась какая-нибудь возможность попасть; и все это было проделано без всякой пользы. В счастливых случаях получались одни обещания, не стоившия выеденнаго яйца по петербургской цене. Оставалось последнее решительное средство -- это старые друзья maman. Князь Юклевский,-- кстати, Улитушка уверяла, что Роман вылитый князь!-- принял ее внимательно, но это была такая развалина, и притом эта развалина обременена была такою коллекцией необыкновенно сложных болезней, что ничего не оставалось, как только бежать без оглядки.   -- У вас там в Сибири, говорят, есть такая ягода облепиха...-- шамкал князь, полулёжа в американском кресле со всеми приспособлениями для умирающих.   -- Да, князь, есть. Из нея делают наливки,-- обясняла Калерия Ипполитовна больше при помощи знаков, потому что князь до обеда был глух, а после обеда слеп.   -- А мне говорили, что это что-то в роде китайскаго жень-шеня...   Барон Шебек был совсем еще бодрый старичок из остзейских ландлордов, но его звезда уже закатилась, о чем предупреждали Калерию Ипполитовну, но она все-таки поехала к барону, чтобы убедиться своими глазами в печальной истине. Барон понимал положение своей гостьи и долго качал сочувственно остзейской головой.   -- Как здоровье Annette... т.-е. Анны Григорьевны?-- справлялся барон, прищуривая глаза.   -- Благодарю вас, барон, maman пользуется хорошим здоровьем для своих лет.   Старичок как-то весь сежился, оглядел свой кабинет и шопотом проговорил:   -- Я должен вас предупредить: для всех нас одно спасение, это -- нефть.   -- Как нефть, барон?   -- Да, да, нефть... Передайте это Annette, она обяснить вам все. Помните только одно: нефть.   Этот барон Шебек через два дня помешался: нефть сделалась его idée fixe.   Оставался один Андрей Евгеньич. Калерия Ипполитовна отправилась к нему не без некотораго трепета, и Улитушка даже благословила ее вслед: ведь Леренька не чужая была этому Андрею Евгеньичу, что она и сама слыхала от maman, хотя не верила ей, потому что у maman было так много разных приключений в ея тревожной молодости, а человеческая память ограничена.   Андрей Евгеньич жил на Английской набережной. Это был худенький, маленький, живой старичок с ласковыми глазами; он сильно бодрился, хотя одна тоненькая ножка Андрея Евгеньича уже не действовала. Пока Калория Ипполитовна передавала ему обстоятельства своего настоящаго положения, Андрей Евгеньич внимательно поднимал и опускал свои крошечныя брови и наконец в утешение своей гостьи проговорил:   -- Я вполне сочувствую вам, моя крошка... Ведь я вас помню еще ребенком, когда носил на руках! Да... Я понимаю вас и сочувствую, потому что у меня у самого большое горе: вы знали, конечно, эту маленькую Фанни, которая танцовала пятнадцать лет у воды,-- эта неблагодарная маленькая особа покинула меня. Положим, это в порядке вещей, но обидно то, что она переменила меня на редактора какой-то грязной, уличной газетки. Да, вот в какое ужасное время мы живем.   События и лица немножко путались в лысой голове Андрея Евгеньича, и он говорил о своем горе, как о деле известном, хотя Калерия Ипполитовна совсем и не подозревала о существовании неблагодарной Фанни. Во время разговора старичок несколько раз принимался очень внимательно разсматривать свою гостью и, как чувствовала Калерия Ипполитовна, находил ея состарившейся. Когда-то Андрей Евгеньич очень ухаживал за Леренькой, когда она еще не была замужем и когда у нея был такой свежий бюст. Чтобы попасть в тон лакомому старичку, Калерия Ипполитовна разсказала не без остроумия свою историю с Сусанной, хотя и не назвала ея фамилии.   -- Слышал... да, слышал что-то такое,-- задумчиво повторял Андрей Евгеньич.-- Это вы про Мороз-Доганскую?.. Мне тут разсказывал эту историю один господин, он тоже из Сибири... позвольте, как его фамилия?   -- Богомолов?   -- Да, да. И, говорят, красавица эта Доганская. Что-то необыкновенное, в восточном вкусе...   Богомолов успел предупредить Калерию Ипполитовну, и она уехала с пустыми руками.   "Господи, что же это такое будет, наконец?-- думала она, возвращаясь на свое пепелище.-- Ведь живут же другие люди?.. Облепиха... нефть... Фанни... Нет, это решительно невозможно!"  

VI.

   Старая Улитушка была неотлучно при Julie, т.-е. возила се от maman в помера Квасовой для уроков английскаго языка, а потом обратно, где и оставалась. Занятая своими делами, Калерия Ипполитовна не обращала внимания на дочь, которая находилась в полном ведении Улитушкн. Но эта опека не имела особеннаго значения, и Julie делала все по-своему. Между прочим, она успела познакомиться с Инной, дочерью урожденной княжны Несмеловой-Щурской. Девочки встретились в коридоре и сначала дичились друг друга, а потом как-то сразу сошлись и бегали из номера Мостовых в номер "урожденной", обнявшись. Инна была старше Юленьки. Подруги скоро сошлись на "ты" и при встречах перекидывались улыбками и таинственными полуфразами.   -- Ну, что твоя бабушка?-- спрашивала маленькая Инна, покачиваясь, на своих сухих проволочных ножках, точно синица.   -- Бабушка умная...-- смеялась Юленька и начинала шептать на ухо Ипне что-то такое, что заставляло девочек хохотать до слез.   -- А мне здесь так надоело, так надоело...-- жаловалась Инна, крепче прижимаясь своим тщедушным тельцем к Юленьке.-- Не с кем слова сказать.   -- А Людмила?   -- Только она одна и есть.   Эта детская дружба очень не по сердцу пришлась старой Улитушке, которая постоянно косилась на "востроногую" подругу Юленьки и даже жаловилась на нее Калерии Ипполитовне.   -- Что она тебе помешала?-- разсеянно спрашивала та, не обращая, внимания на брюзжанье старухи.-- Девочка как девочка... Дай Бог, чтоб, мы Юленьке могли дать такое воспитание.   -- Востра больно. И с Людмилкой эта востроногая дружит, а разве, это подходит, чтобы настоящая барышня с лакейкой вязалась? Шепчутся по углам, и все одна музыка: хи-хи да ха-ха.   -- Вырастут большия, будут умнее.   -- Вырастут-то вырастут, только к старой коже своего ума не пришьешь... Барышня настоящая должна себя гордо содержать.   Ворчанье Улитушки надоедало Калерии Ипполитовне, и она была рада, когда старуха отправлялась с Юленькой к maman. А Улитушка клохтала все больше и больше, хмурилась, охала и вздыхала, как загнанная лошадь. Это было наконец невыносимо. Однажды Калерия Ипполитовна вернуласьоткуда-то усталая и недовольная. Улитушка попалась ей на глаза, со своею, убитою физиономией, и это окончательно взорвало Калерию Ипполитовну.   -- Что с тобой делается, Улитушка? Ты точно хоронить нас всех собралась.   -- Чего хоронить. Прежде смерти не умрем.   -- Ну, и отлично. Нечего, значит, строить эту вечно обиженную физиономию. Понимаешь, это мне неприятно! Хлопочешь, бьешься, устанешь, как собака, а приедешь домой отдохнуть -- плаксивыя лица, охи да вздохи.   -- Как не понять, Калерия Ипполитовна! Кому это приятно, уж это что говорить! Только...   Улитушка точно спохватилась, что сболтнула лишнее, и вдруг замолчала, по Калерия Ипполитовна сейчас же ее поймала:   -- Ну, что только?.. Что молчишь? Говори!   -- Да я давно собиралась вам сказать, да все как будто сумлеваюсь... Карахтер у вас уж очень скорый.   -- Говори толком, ради Бога, я не кусаюсь.   -- И говорить нечего,-- уныло повторяла Улитушка и, глядя в угол, прибавила:-- поедемте, Калерия Ипролитовна, из этого проклятущаго Петербурха.   -- Вот тебе раз!.. Куда же это мы поедем?   -- Это уж дело ваше, а только надо ехать по добру, по здорову.   -- Ты сегодня, кажется, хочешь из меня все жилы вытянуть. Говори скорее толком, а то мне некогда переливать с тобой из пустого в порожнее.   -- Я говорю: уезжать надо.   Оглядевшись кругом, Улитушка шопотом проговорила:   -- Тот-то, змей-то наш, к мамане ездит.   -- Юрий Петрович?   -- Он самый и есть, Мороз... Недели уж с две, как повадился. И все с Юленькой больше: книжки ей читает, учит по цифрам... Обошел мамашу, пес!   Калерия Ипполитовна выслушала это известие с побелевшим лицом и как-то тупо смотрела на убитое лицо Улитушки. Она чувствовала, что ее что-то душит и что у нея дрожат колени.   -- Господи, да что же это такое наконец? Нет, этого не может быть,-- уверяла самоё себя Калерия Ипполитовна, хватаясь за голову.-- Где же ты раньше-то была? Отчего ты раньше-то ничего не говорила?-- накинулась она наконец на Улитушку.-- Две недели... и она молчит!   -- Вас же берегла, а теперь сказала, да какой толк? Уезжать надо от греха, вот что я вам скажу. Уж на что крепка Анна-то Григорьевна, а и тут змей обошел, совсем окрутил.   -- Господи!-- взмолилась Калерия Ипполитовна, ломая руки.-- Все против меня... и все! А я еще толкую с этою дурой... Улита, ты совсем выжила из ума!.. Ты меня погубила... ты... ты...   -- Какая уж есть,-- апатично отвечала Улитушка, вздыхая.-- Смолоду умна не бывала, а под старость остальное растеряла.   Калерия Ипполитовна "на той же ноге" отправилась к maman. Она была разбита, уничтожена и задыхалась от нетерпения. Проклятый извозчик точно поклялся никогда не доехать до Васильевскаго острова, а извозчичья пролетка так жалобно дребезжала по замерзшей мостовой, точно у этого несчастнаго экипажа болел каждый винтик. Вот отчего Доганский перестал ездить в номера Квасовой. Вот отчего и Юленька такая странная сделалась. Нет, это невозможно, старая Улитушка что-нибудь перепутала.   "Как он познакомился с maman?-- думала Калерия Ипполитовна, не замечая попадавшихся навстречу экипажей, пешеходов и улиц.-- И никто целых две недели не мог предупредить меня".   Вот наконец и Васильевский остров, безконечныя линии, и академия художеств, я какия-то зазимовавшия суда на Неве, и вагон конножелезной дороги, набитый публикой, и опять этот несносный извозчик, который ползет, как черепаха.   Maman Анна Григорьевна читала "Подражание Христу" Ѳомы Кемпийскаго, когда к ней ворвалась, как ураган, Калерия Ипполитовна. Юленьки не было: она занималась с Бэтси в номерах Квасовой.   -- Ты, кажется, взволнована, mon ange?-- с неестественною кротостью спросила maman, еще находившаяся под обаянием душеспасительнаго чтения.   -- Maman, наконец, это... где у вас вода?-- бормотала Калерия Ипполитовна, чувствуя, как вся кровь бросилась к ней в голову.-- Maman, у меня всего одна дочь... в ней вся моя жизнь, и вы хотите отнять ее у меня. Нет, вы ее хотите погубить!   -- Продолжай, продолжай,-- сухо ответила Анна Григорьевна и улыбнулась.   -- Я думаю, что мне не нужно обяснять вам, в чем дело. Кто в жизни не делает ошибок, а женщинам приходится платить за свои ошибки слишком дорогою ценою, чтобы еще казнить их... Julie еще такая маленькая девочка, и вы точно нарочно стараетесь раскрыть пред ея детскими глазами печальную истину... Когда Julie будет большая, я сама первая все ей разскажу, но теперь... Понимаете ли вы, maman, что вы ее губите? Я мать, я все выстрадала за нее, я и теперь живу только для нея, и никто не имеет права отнять ее у меня. Понимаете, никто!   Разговор шел на французском языке, т.-е. говорила одна Калерия Ипполитовна, а maman молчала, перебирая и складывая маленький батистовый платочек с табакеркой. Это равнодушие maman окончательно взбесило Калерию Ипполитовну, и она кончила тем, что расплакалась самым глупейшим образом.   -- Решительно не понимаю, из-за чего вы так волнуетесь, моя милая,-- с леденящею улыбкой проговорила наконец maman, когда Калория Ипполитовна с рыданиями позадилась на диван.-- Могу вам сказать, моя милая, только одно, что Юрий Петрович прекрасный человек, да. И он так любит Julie, как родную дочь.   -- Он?! Любит?!-- кричала Калерии Ипполитовна, нахлебываясь слезами.-- Если бы он действительно любил, то никогда не поставил бы несчастную девочку в положение дочери двух отцов. Он любит?! Человек, для котораго ничего нет святого?.. О, я знаю, для чего это он все делает! Да, я все понимаю, maman, и могу только удивляться, maman, что вы, при вашей проницательности, не можете до сих пор разглядеть Юрия Петровича. Вы, конечно, уже знаете всю историю с Сусанной. Так знайте же, что эта бухарская змея, мало того, что столкнула, меня с места в Заозерских заводах, теперь хочет мстить мне в моей собственной дочери... Так умеют ненавидеть только одне восточныя женщины.   -- За что же Сусанна так мстит тебе, моя милая?   -- За что! Maman, клянусь тебе Богом, клянусь всем святым, что я не знаю, за что. Кроме добра, я решительно ничего не делала ей. Может-быть, я виновата в том, что вырвала ее из ужасной казарменной обстановки, воспитывала ее... наконец, любила, как свою дочь.   -- А ты припомни... Есть вещи, которыя даже и не восточныя женщины не умеют прощать. Да... Как бы ты, например, отнеслась к любовнице своего мужа? И теперь ты ревнуешь Юрия Петровича к его законной жене, да? В тебе говорит оскорбленная женщина, неуспевшая еще остыть, но при чем тут Юрий Петрович? Мужчины, моя милая, всегда будут мужчинами и всегда будут правы, потому что... потому что...   -- Почему?   -- А, ты хочешь знать, почему... так узнай: есть известныя требования "вида", есть так называемая "зоологическая правда", есть...   -- В какой благочестивой книге вы, maman, все это вычитали?   -- Я знаю, что читаю, а вот ты до сих пор еще не понимаешь такой простой истины, что женщина, позволившая мужчине оставить ее, достойна презрения... да-с. Я, по крайней мере, никогда себя не доводила до подобнаго унижения и не могу пожаловаться, чтобы мужчины не занимались мной. А все отчего? Очень просто, моя милая... С вами кавалер протанцовал две кадрили, вы и повисли у него на шее, да еще как повисли: "по гроб верная тебе Акулина"... Кому же понравится? Любовь -- это совсем особенная вещь, моя милая, и для домашпяго обихода не годится... Время -- самый страшный враг любви, и мы это отлично понимали и умели пользоваться жизнью, а не хныкать. Нычче развернуть газеты нельзя: там повесилась, там отравилась, тал застрелилась, там утопилась,-- и все от любви!.. Это убивать себя из-за любви!.. Ха-ха... Не могу пожаловаться, чтобы в наше время мало любили мужчины и женщины, но и те и другия всегда понимали, что делают. Бери пример с меня...   Как ни тяжело было Калерии Ипполитовне, но эта философия maman разсмешила ее, и она со слезами на глазах проговорила:   -- Нынче уж другое время и другие люди, maman... Вы уж слишком прямо смотрели на вещи: это философия домашних животных.   -- И ваше время дрянь, и люди дрянь, и ваша философия дрянь!-- воскликнула maman, ударив себя маленьким кулачком в высохшую грудь.-- Оттого вы все и стреляетесь да вешаетесь... да. Кому от этого польза или удовольствие?.. Женщина создана для удовольствий!..   -- Я, maman, не спорю с вами и боюсь только одного, что вы с Юрием Петровичем будете прививать свою философию Julie... Ведь он одной веры с вами и тоже уверен, что создан со специальной целью срывать цветы удовольствия.   -- Юрий Петрович отличный человек, моя милая, и он не виноват, что нынешния женщины такия нюни и плаксы... А относительно Julie я тебе вот что скажу: назад тому сто лет жила одна танцовщица, m-lle Дематен, еще очень молодая и очень наивная особа. Ее кто-то и спросил: что бы она сделала, если бы ее оставил ея amant? Она и ответила, со своею наивностью: "я взяла бы сейчас же другого amant"... Вот женщина с твердою душой, у которой всем вам следовало бы поучиться, моя любезная.   Калерии Ипполитовне еще раз пришлось убедиться в той печальной истине, что разсуждать с maman о многих вещах совершенно напрасный труд, особенно в области интимной жизни. Старушка, действительно, обладала твердою душой, и ея философия являлась только выводом и заключением ея жизни.   В самый разгар этой горячей семейной сцены в гостиную вошел Роман. Он несколько мгновений стоял в дверях, а потом с распростертыми обятиями кинулся к матери..   -- Maman... милая... голубушка!-- кричал он, целуя старушку.-- Если бы ты знала, как я сегодня счастлив... Дай, я еще раз тебя поцелую...   -- Роман... ты с ума сошел!-- барахталась Анна Григорьевна в сыновних обятиях и даже выронила свой платок с табакеркой.-- Калерия, он с ума сошел... Он меня задушит! Калерия, мне дурно...   -- Роман, ты, в самом деле, точно с цепи сорвался,-- уговаривала Калерия Ипполитовна, стараясь освободить мать.-- Отпусти же, говорят тебе...   -- Да, я сошел с ума от счастья,-- бормотал Роман и сейчас же не только заключил в свои обятия сестру, но и облобызал ее с необыкновенною родственною энергией.-- Леренька, понимаешь ли ты, что значит самое слово: счастье?   -- Отпусти, ради Бога!-- кричала Калерия Ипполитовна и смешно барахталась свощг пблным. корпусом.-- Maman... да что же это такое?   Анна Григорьевна успела вооружиться обемистым творением Ѳомы Кемпийскаго и только посмеивалась: этот Роман всегда был сумасшедшим мальчишкой. Не был целый год, ворвался и давай душить. Выпустив разсердившуюся сестру, Покатилов безсильно опустился на кресло и проговорил прерывавшимся от волнения голосом:   -- Maman, Леренька... поздравьте меня: пред нами редактор-издатель большой литературной и политической газеты "Северное Сияние". Подписная цена за год 17 целковых, без пересылки -- 15 р. 50 к., подписка принимается во всех книжных магазинах...   -- Только-то?-- удивилась Аила Григорьевна.-- Ну, это, мой милый, еще сказка про белаго бычка.   -- Кажется, эта история лет пятнадцать тянется,-- прибавила Калерия Ипполитовна, приводя в порядок измятое платье.-- Впрочем, ты мог бы издавать газету для сумасшедших.   -- Нет, теперь уж белый бычок попал на веревочку,-- разсказывал Покатилов, ероша волосы.-- Сколько я хлопотал все это время, где ни перебывал, кому ни кланялся, чего ни переговорил,-- и все-таки добился своего. Теперь буду работать запоем, потому что газетное дело мое истинное призвание. Без газеты я жалкий человек, как рыба на сухом берегу. Да... О, я сумею повести дело так, что Котлецов и Брикабрак утонут со своими носовыми платками. У меня и разрешение на газету здесь, в кармане... Хорошо то, что хорошо кончается.   -- Позволь, позволь,-- остановила его Анна Григорьевна.-- Насколько мне не изменила память, на газету нужны деньги, и много денег?   -- Деньги? Ха-ха!.. Maman, я теперь богат, как моршанский скопец. Леренька, позволь залепить еще одну родственную безешку?   Покатилов угрожающе поднялся с кресла, но обе женщины скрылись за Ѳомой Кемпийским, приготовившись дать самый отчаянный отпор расходившемуся родственному чувству.   -- Я начинаю чувствовать даже усталость от слишком большого счастья,-- заговорил Покатилов, отступая,-- даже точно тошнит, как бывало ж детстве, когда обешься сладкаго. Знаешь, Леренька, я и твоего Симона теперь пристрою: сделаю его заведующим всем внутренним отделом.   -- Нет, уж, пожалуйста, избавьте нас от этой чести, Роман Ипполитович,-- ответила Калерия Ипполитовна, делая презрительную гримасу.-- Пока я жива, Simon никогда не спустится до профессии газетчика... да. У нас есть, наконец, дочь, мы обязаны беречь свою репутацию для нея...   -- Ха-ха!.. Ты ужасно сегодня походишь на театральную Марию Стюарт,-- заливался Покатилов.-- Но все это пустяки... Я не могу сегодня сердиться!.. Maman, Лерепька, понимаете ли вы, что такое "своя" газета?.. Это ведь сила, и страшная сила. Наши газетчики только мух ловят, и мы им покажем, как нужно вести настоящую газету, такую газету, которая не дала бы читателю дохнуть... Да-с. Прежде всего, идея. Мы все эти предразсудки по-боку: ни протяженно-сложенных передовиц, которых не читает даже сам автор, ни внутренняго отдела с убийствами и пожарами, ни этой мутной воды под именем иностранной политики, ни своей газетной грызни,-- все к чорту... Хроника и фельетон -- этим все сказано, и только изредка что-нибудь скучно-серьезно-непонятное, как бросают собаке кость, чтобы поточить зубы. Через год у меня будет пятнадцать тысяч подписчиков...   -- И эти пятнадцать тысяч подписчиков сговорились, чтобы вперед дать тебе денег? Перестань, Роман, играть в прятки,-- заговорила Калерия Ипполитовна со сдержанною злостью.-- Maman, вы можете и не спрашивать Романа, откуда у него деньги...   -- Что ты этим хочешь сказать, моя милая?-- сухо отозвалась Анна Рригорьевна и прищурила свои темные глазки.   -- А что вы сказали бы, maman, про человека, который стал бы издавать газету на средства своей любовницы... нет, хуже: на деньги чужой любовницы? Ха-ха...   -- Калерия, ты забываешься!-- вскипел Покатилов, но сейчас же опустился.   -- А... понимаю...-- медленно проговорила Анна Григорьевна, обводя детей презрительным взглядом.-- В наше время мужчины разорялись на женщин... да, я это понимаю. Роман, ты молчишь?.. Ужели?.. Но ведь так может сделать лакей?   -- Maman... тут недоразумение...-- попробовал-было защищаться Покатилов.   -- Я понимаю, что еще мужчина может издержать деньги своей жены, наконец своей любовницы...-- не унималась старушка.-- Но воспользоваться средствами чужой любовницы... Калерия, как это называется по-французски?   -- В Париже таких господ называют альфонсами, maman, и еще... еще souteneur'ами.   Покатилов расхохотался. Это было, наконец, невозможно,-- эти куропатки были невозможны. Он взял деньги у Сусанны, у которой у самой ничего никогда не было и нет?!  

VII.

   Покатиловская газета своим появлением была обязана ловкому содействию Нилушки Чвокова, который сумел затянуть в это дело Теплоухова помимо Сусанны. Все дело было сделано в течение одного часа в собственном доме Теплоухова, где были назначены переговоры. В громадном мрачном кабинете, походившем на королевскую усыпальницу, сидели всего трое: Покатилов, Чвоков и Теплоухов.   -- Газета в наших интересах, Евстафий Платоныч,-- распинался Нилушка пред молчаливым магнатом.-- Нам без того печатное слово обходится не дешево, а тут будет взаимная услуга, и только.   После Нилушки говорил Покатилов, подробно рисуя всю картину сложнаго газетнаго дела. Теплоухов слушал и Нилушку и будущаго редактора молча и в течение всего визита выговорил одно слово:   -- Хорошо.   Это коротенькое словечко стоило ровно сто тысяч, потому что Теплоухов сейчас же видал Покатилову свой чек на эту сумму.   -- Это дьявол, а не человек,-- говорил Покатилов, когда они возвращались с Нилушкой к Борелю.-- Я никогда в жизни своей не чувствовал себя так скверно... Какое-то особенно подлое чувство, точно что-то воруешь. Ей-Богу... "Хорошо". Если можно раздавить человека, так этим именно способом: точно камнем придавил. Нет, это дьявол, и я повесился бы, если бы остался с ним с глазу на глаз двое суток.   Итак, своя газета. Эта мысль сводила с ума Покатилова, и он часто думал, действительно ли это так? Но эти сомнения исчезали пред лучезарным светом небольшого лоскутка серой бумаги, на которой Теплоухов черкнул свое имя. Да, сто тысяч!.. сто тысяч! Из этих денег Покатилов сделает миллион и прежде всего разсчитается с Теплоуховым из копейки в копейку. Перед Покатиловым живьем вставала картина, когда он привезет Теплоухову последний долг, и как Теплоухов равнодушно сунет деньги в свой письменный стол и скажет свое одно слово: "хорошо". Может-быть, и этого не скажет, а только кивнет головой..." А чорт с ним!.. Главное, все дело обошлось без содействия Сусанны, следовательно Покатилов мог считать свою совесть чистой.   Первым делом после решения денежнаго вопроса нужно было развязаться с "Искорками". Когда Покатилов входил в редакцию своей уличной газетки, на него напало какое-то чувство омерзения: он, Покатилов, мог работать в этой газетной дыре?.. Брикабрак сидел на своем редакторском месте и встретил фельетониста довольно холодно, что чуть-чуть не разсмешило Покатилова до слез.   -- Ну, что мы дадим в будущее воскресенье?-- деловым тоном заговорил Брикабрак.   -- В будущее воскресенье? Семен Гаврилыч, мне нужно давно сказать вам одну вещь: если вы мне не уступите театральную хронику, я вынужден буду отказаться от чести работать в "Искорках".   Для чего выкинул эту штуку Покатилов, он сам не мог себе обяснит, кроме разве того, чтобы посмотреть, как Брикабрак, с важностью дипломата, откажет ему. Так и случилось. Семен Гаврилыч поднял свои жирныя плечи и хрипло проговорил:   -- К сожалению, я не могу, Роман Ипполитович. Вы знаете мой характер, а для журналиста характер прежде всего.   -- Значит, мне тоже остается пожалеть... и проститься с вами,-- ответил Покатилов с комическим достоинством.   Оглянув в последний раз кабинет редакции, Покатилов церемонно раскланялся с недоумевавшим Брикабраком и вышел. Вот и контора редакции, и секретарский стол, и медная решетка, за которой сидел лысый старичок-кассир, точно обезьяна в клетке. Покатилову вдруг сделалось как-то жаль насиженнаго угла, а потом он даже покраснел за свою мальчишескую выходку с Брикабраком. Что же, глуп он был, без сомнения, но собственно не злой человек. Нужно вернуться и пожать руку на прощанье. Это естественное душевное движение было заглушено чувством ложнаго стыда, и Покатилов, надвинув глубже шапку на голову, быстро сбежал с лестницы.   -- Э, все равно,-- проговорил он вслух и даже махнул рукой.   Пока состав новой редакции был очень ограничен: Покатилов заведавал всем делом, Чвоков -- по части экономических статей, капитан Пухов был возведен в чин хроникера, а Бодяга временно исправлял должность секретаря.   -- А какой же у меня будет чин?-- спрашивал Чвоков у Покатилова.-- Надо же какое-нибудь название: хранитель тайной печати, мандарин второй степени с павлиньим пером и двумя шариками.   -- Можно и чин,-- соглашался Покатилов.-- Ты у нас будешь протодьяконом. Доволен?   -- Что же, чин изрядный!-- смеялся Нилушка.   Между прочим, встретив Симона Денисыча на улице, Покатилов предложил ему место заведующаго внутренним отделом. Старик даже растерялся от приятной неожиданности, и Покатилову сделалось его жаль.   -- Я могу... буду стараться,-- бормотал Мостов, крепко пожимая руку гдтя.-- Мне, знаете, до смерти надоело шататься по Петрограду без всякаго дела...! Конечно, Калерия будет недовольна, но ведь знаете, женщина... Ей трудно освоиться с новыми взглядами. Как хотите, жизнь постепенно обгоняет каждаго, и каждый остается в конце концов за флагом. Ведь и капитан будет у вас?   -- О, да... Он будет вести хронику.   -- Вот и отлично. Мы вместе. А я буду стараться.   -- Извините, мне некогда,-- проговорил Покатилов, прощаясь.-- У меня бездна дела.   -- Понимаю, все понимаю. Так мы уж с капитаном.   У Покатилова действительно голова шла кругом от массы навалившихся на его плечи забот, и, главное, везде нужно было поспеть самому. До перваго января оставался какой-нибудь месяц, и в этот короткий срок нужно было организовать новую редакцию, найти квартиру, заключить контракты с типографией, бумажным фабрикантом и так далее, без конца. По одному и тому же делу приходилось ездить десять раз, некоторыя, очень простыя издали операции вблизи оказались сложными, многое пришлось отложить до более удобнаго момента, вообще день казался Покатилову коротким. Это была первая трудовая суета в покатиловской жизни, и он отдался ей всей душой. Ведь это и была настоящая жизнь, полная захватывающаго интереса. Покатилов чувствовал в себе прилив необыкновенной энергии. Желая отдохнуть от этой деловой горячки, Покатилов обыкновенно отправлялся к Доганским.   Странное дело! Когда заветная цел была достигнута, Покатилов вдруг почувствовал какую-то странную пустоту, и это чувство особенно преследовало его в обществе Сусанны. Ему чего-то недоставало. Покатилов наблюдал за Сусанной и упорно подыскивал доказательства, wo она переменилась к нему. Да, ему это казалось, и он даже придирался к разным мелочам.   -- Что с вами, Роман Ипполитыч?-- удивлялась иногда Доганская.-- Вы совсем не в своей тарелке себя чувствуете.   -- Да, верно. Мне кажется, Сусанна Антоновна, что с самаго момента моего несчастнаго редакторства вы изменились но мне.   -- Вот эта мило!.. Я изменилась?.. И не думала, вы для меня всегда один и тот же. Вообще я, кажется, не подавала вам повода к подобным претензиям.   -- Совершенно верно... Простите. Да, я безумец, и смешно думать, что вы могли бы когда-нибудь измениться по отношению ко мне: вам все равно. О, я понимаю!.. Но ведь этот безумец, Сусанна Антоновна, по капле готов отдать за вас свою жизнь и ничего не требует, кроме того, что бы ему, как милость, позволили только дышать время от времени одним воздухом с вами.   -- Скажите, пожалуйста, m-r Покатилов, кто дал вам право говорить таким тоном со мной? Я могу только пожалеть, что некоторыя положения делают умных людей глупцами. Извините меня за откровенность, но я хотела бы уважать вес попрежнему, и только.   -- И только,-- повторил Покатилор.-- Да, и только. Этим все сказано... Я этого ожидал.   Покатилов посмотрел на Доганскую помутившимися глазами, улыбнулся кривою, конвульсивною улыбкой, повернулся и, не простившись, пошел к двери.   Доганская с улыбкой провожала его до самаго порога, но он не оглядывался, и она проговорила:   -- М-г Покатилов, вернитесь.   Покатилов остановился в дверях и не трогался с места.   -- Я приказываю вам вернуться... слышите?   -- Зачем?-- глухо спросил Покатилову делая нерешительный шаге.   -- Мне нужно поговорить с вами серьезно,-- ответила Доганская и указала ему на стул против себя.-- Садитесь и поговоримте. Раз и навсегда нужно устранить некоторыя недоразумения.   В этой комнате происходил тогда роковой разговор о газете, и Покатилов, со страшным чувством жгучей боли, думал, что теперь конец всему, и что он больше не вернется в эту комнату. Всему конец. У него кружилась голова от этой мысли.   -- Я вас уважаю, как умнаго человека,-- сдержанно заговорила Доганская,-- но никогда не могла бы полюбить... Я позволяю себе эту откровенность, как оскорбленная вами женщина. Мне, во всяком случае, тяжело говорить все это, хотя я к вам лично ни ненависти ни особенной нежности не питаю. Равнодушие не обидно ни для кого. Но вам угодно было отнестись ко мне иначе, и этим... этим безумием вы губите только-что начатое дело, губите наше общее дело. Может-быть, я виновата тем, что отнеслась к вам с первой нашей встречи, как к брату, с доверием, которое вы перетолковали по-своему. Могу вам сказать только одно: я слишком устала жить... мне все надоело... я сама себе в тягость.   -- Простите меня.-- тихо проговорил Покатилов, протягивая руку.   -- О, я не сержусь на вас, останемтесь попрежнему друзьями,-- ответила она, подавая обе руки.-- Не думаю, чтобы вам это было так трудно, особенно после тех жестоких слов, которыя вы говорили пять минут назад. Впрочем, это уж такая наша женская доля: нам всегда повторяют, что "вы -- первая женщина, которая..." и т. д. Не правда ли?   Покатилов слушал эту обвинительную речь с опущенною головой и чувствовал только одно, что Доганская высказывает по его адресу гораздо больше, чем предполагала, и высказывает именно то, что у нея наболело на душе.   -- Да, а я все время мучился...-- заговорил Покатилов, продолжая вслух то, что думал.-- Это смешно, это нелепо, глупо, но это было: я ревновал вас, Сусанна Антоновна, к Нилу Кузьмичу.   Еще договаривая эту фразу, Покатилов чувствовал, что говорит глупость, но глупое слово было сказано, и Доганская расхохоталась, как сумасшедшая. Она иногда умела хохотать так ззразителыю-весело, что разсмеялся бы мертвый, как смеялся теперь Покатилов, окончательно потерявший голову. Этот смех наполнил всю комнату, вырвался в двери и пошел гулять но всему дому.   -- Боже мой... вы меня хотите уморить, Покатилов!-- задыхаясь от смеха, повторяла Доганская.-- Нилушка Чвоков... он ревнует меня к Нилушке Чвокову?!..   В дверях гостиной показалась голова Теплоухова, который обладал счастливою способностью появляться неожиданно и часто совсем некстати, как в данном случае. Он внимательно посмотрел своими большими, печальными глазами сначала на Доганскую, а потом на Покатилова, и по его безжизненному лицу промелькнула какая-то тень улыбки.   -- Евстафий Илатоныч, пожалуйста, оставьте нас одних,-- махнула ему рукой Доганская, вздрагивая от новаго приступа смеха.-- У нас здесь идет такой серьезный разговор.   Голова покорно скрылась, а Доганская опять хохотала, по-детски откинув свою маленькую головку назад. Она несколько раз открывала рот, чтобы сказать что-то Покатилову, но вместо слов вырывался смех.   -- Благодарю вас, Покатилов, вы меня воскресили на сегодняшний день,-- проговорила она наконец, вытирая слезы.-- Я хандрила с утра, и вдруг Нилушка... Нет, это невозможно!..   Покатилов тоже смеялся, как смеется в зеркале наша тень. Он опять был счастлив и доволен: она смеялась, что же может быть лучше этого? Он готов был кувыркаться и ходить на голове, чтобы вызвать эту дрожь смеха и чтобы она еще раз повторила: Покатилов, а не m-r Покатилов, как всегда.   -- Да, странная вещь -- жизнь...-- заговорила Доганская после небольшой паузы.-- Я, по крайней мере, фаталистка, потому что все в жизни как-то держится на чистых случайностях. Садитесь, пожалуйста, вам придется долго слушать.   Лицо Доганской приняло вдруг серьезное выражение, и никто не поверил бы, что это она хохотала пять минут назад.   -- В самом деле, взять хоть нашу встречу,-- продолжала Доганская, расхаживая но комнате,-- чистая случайность, а между тем я чувствую, что нам не разстаться добром... Да... Нилушка Чвоков... любовь... Ах, Покатилов, какое это страшное слово, и как я его боюсь, если бы вы знали!.. Видели вы сейчас голову Евстафия Платоныча и его взгляд? Вот вам человек, который любит... Конечно, это безумие, и женщинам это безумие правится больше всего... Позвольте, что я хотела сказать?.. Бедный мальчик, как вы сидите смирно... Мне хотелось бы приласкать вас, но это опасно. У вас сегодня решительно скверный вид, г-н редактор...   -- Я слушаю, Сусанна Антоновна. Вы говорили о любви...   -- Да, верно, благодарю вас. Знаете, есть одна восточная сказка: был некоторый человек, и этот некоторый человек собирал всю жизнь сокровища, прятал их, берег пуще глаза и все старался разбогатеть больше. Он был счастлив. Но нашелся смелый вор, который ночью украл все сокровища, и вчерашний богач утром проснулся нищим. Мы все походим на такого богача... Одна ночь -- и утром одним нищим больше. Вы меня не понимаете?   -- Напротив, очень хорошо понимаю...   -- И, вероятно, считаете себя нищим?   -- Да, нищим, который никогда не был богачом, но будет таким, и чем он будет богаче, тем сильнее будет чувствовать, что он именно теперь-то и сделался настоящим нищим. Это маленькая вариация на вашу же тему.   -- Недурно сказано... и, может-быть, правда,-- согласилась Доганская, останавливаясь.-- Мы сегодня наболтали много лишняго, Покатилов, и поэтому теперь поговоримте серьезно. Ну что, как ваша газета?.. Вы нынче совсем не говорите со мной о ваших делах, а между тем я прежде всего деловой человек.   -- Может-быть, но я сегодня не могу... Прощайте!..   Простившись, Покатилов еще раз вернулся и проговорил:   -- Вы сегодня, Сусанна Антоновна, безотчетно заставляли меня мучиться, потому что сами переживаете что-то, чего я не знаю, но о чем догадываюсь...   Доганская ничего не ответила, а, проводив Покатилова глазами, упала всем телом на диван и тихо зарыдала, как плачут где-нибудь в уголке глубоко обиженныя дети. Она закрыла лицо руками и сама прислушивалась к своим всхлипываниям, но осторожное прикосновение знакомой руки заставило ее открыть глаза: над ней наклонилось бледное и встревоженное лицо Теплоухова с широко раскрытыми глазами.   -- Сусанна, что с тобой?-- спрашивал он, стараясь приподнять вздрагивавшую от рыданий Доганскую.-- Я, право, не понимаю: то хохот, то слезы...   -- Вам и не понять,-- шептала Доганская, даже не пытаясь освободиться от обнимавшей ее руки.-- Всем вам нужно красивое, молодое тело, и только одно тело, но ведь в самом красивом теле есть душа. Вот этого-то вы никогда и не поймете: ни вы, ни Юрий Петрович, никто!..   -- Надеюсь, я еще ни в чем не отказывал тебе... и не стесняю тебя в твоих привычках,-- с трудом выговаривал Теплоухов, потому что говорить для него составляло муку.-- Ты пожелала, чтобы этот молодой человек имел газету... Разве я могу в чем-нибудь отказать тебе?   -- Да ведь все это для вас же делается?!-- вскрикнула Доганская, вырываясь из обятий Теплоухова.-- Разве мне нужно эту газету или этого молодого человека? Вы эгоист и выбрасываете мне деньги, чтобы откупиться от новой просьбы.   Теплоухов только махнул рукой; он сегодня слишком много волновался. У него уже чувствовался приступ той страшной хандры, которую умела разгонять одна Сусанна. Но она смотрела на него с таким зловещим огоньком в своих перламутровых глазах,-- вот именно в такие моменты он и любил ее больше всего с безумною страстностью настоящаго сумасшедшаго.  

VIII.

   Откровенное обяснение с maman не улучшило положения дела, и Калерия Ипполитовна только теперь заметила, что Юленька в эти несколько месяцев точно переродилась, как могут перерождаться только девочки, попавшия в совершенно новую обстановку. Собственно внешних резких перемен не было, но зато появилось много таких мелочей, заметных только зоркому материнскому глазу, которыя приводили Калерию Ипполитовну в ужас: она, мать, начинала замечать, что делается чужой для своей родной дочери. Это чувствовалось в тысяче тех повседневных пустяков, которые даже назвать трудно: Юленька и чай пила не так, как прежде, и прислугой умела распорядиться как-то так, что та слушалось ея более, чем Калерии Ипполитовны, критиковала кушанья, костюмы матери и т. д. И все это делалось так тонко, что Калерии Ипполитовне даже придраться было не к чему. Более всего Калерию Ипполитовну возмущало то, как Юленька смотрела на нее и улыбалась: в этой улыбке мать читала свой смертный приговор. Вообще у Юленьки был уже свой мирок, куда она никого не пускала, кроме тоненькой Инны, и притом эта девчонка уже в совершенстве усвоила себе ту иронически-равнодушпую складку, которой всегда щеголяла grande-maman Анна Григорьевна. Но было в Юленьке и новое, чего Калерия Ипполитовна не могла понять, а только чувствовала. К Симону Денисычу девочка относилась с самою обидною снисходительностью, и это заставляло Калерию Ипполитовну даже краснеть; она начинала бояться этой девчонки и в присутствии мужа избегала встречаться в ней глазами.   С другой стороны, у Калерии Ипполитовны шла большая игра. Через Бэтси она знала почти все, что делалось у Доганских, и сообразно с этим расположила план своих действий. У Сусанны не было знакомых женщин, потому что она относилась к ним с чисто-восточным презрением. Точно так же она не любила военных, которые напоминали ей несчастное детство. Общество, окружавшее эту загадочную красавицу, состояло из скучных людей; Теплоухов, oncle, Нилушка, Богомолов, братец Роман, Мансуров,-- одним словом, целая коллекция дураков, которые могли расшевелить сердце только совсем глухой и слепой женщины. Доганский был на все способен и делал из жены приманку для таких идиотов, как Теплоухов, причем очень искусно гарантировал свое собственное спокойствие. Калерия Ипполитовна насквозь видела эту тонкую игру и решилась воспользоваться оружием своего врага.   -- Милочка, нельзя на свете прожить без маленькой лжи,-- любила повторять Калерия Ипполитовна, оставаясь с Бэтси с глазу на глаз.-- Нужда заставляет... Мне собственно жаль вас, голубчик, вот я и придумываю, как помочь горю, чтобы Роман остался с носом в своих ухаживаниях за Сусанной. Ведь сн не злой человек и может со временем исправиться...   В одну из откровенных бесед, какия умела устраивать Калерия Ипполитовна с ловкостью провинциальнаго дипломата, Бэтси разсказывала о семействе Зоста, где давала уроки, и между прочим назвала старшаго сына Чарльза.   -- Разве у Зоста есть большой сын?-- схватилась за это открытие Калерия Ипполитовна.   -- Да, есть... Чарльзу больше двадцати лет.   -- Скажите... И красивый молодой человек?   -- Да... Настоящий англичанин: белокурый, с голубыми глазами, и такее хорошее, открытое лицо.   -- Нравится он женщинам?   -- О, очень,-- смутилась Бэтси и даже покраснела.   -- Да вы, пожалуйста, не стесняйтесь, милочка... А, понимаю, он ухаживал за вами?.. Все мужчины начинают с этого, да и я на месте Чарльза сделала бы то же самое, потому что вы, Бэтси, бываете настоящею красавицей, как сейчас, например.   -- Нет, я знаю Чарльза просто как хорошаго молодого человека,-- точно оправдывалась англичанка.-- Да ему и не до меня... Ведь он участвует постоянно на скачках, и дамы от него без ума. Чарльз сам скачет за жокея... он такой смелый и ловкий молодой человек.   -- Так, отлично,-- соображала Калерия Ипполитовна.-- Нам придется, кажется, этим воспользоваться, т.-е. ловкостью вашего Чарльза. Вы вот что сделайте, голубчик: при случае разскажите что-нибудь Сусанне про этого Чарльза, ну, что это совсем необыкновенный молодой человек, как сейчас разсказывали мне. Это нравится женщинам... И тоже разскажите Чарльзу про Сусанну: удивительная восточная красавица, выдана какими-то дальними родственниками за стараго мужа,-- одним словом, заинтересуйте ею. А потом они уж сами познакомятся.   -- Да Чарльз знаком с Доганским и с вашим дядей... По скачкам у них какия-то дела.   -- Тем лучше... Молодые люди встретятся, сейчас же завяжется роман, и Роман Ипполитыч останется с носом.   -- Но ведь это нечестно!-- возмущалась Бэтси.   -- Пустяки, голубчик... Чем же мы можем защищаться от подобных тварей, как Сусанна? Это только маленькая военная хитрость; на войне -- как на войне, говорят французы. Ни Сусанна ни Чарльз ничего не потеряют, а еще будут нам же благодарны...   Бэтси сильно колебалась, а Калерия Ипполитовна не настаивала и обратила весь разговор в шутку. Эта женщина умела пользоваться обстоятельствами и постаралась завладеть доверчивою душой одинокой англичанки, которая так была несчастлива.   -- Ну что, как наши дела?-- спрашивала Калерия Ипполитовна каждый раз, когда Бэтси приходила на урок.   -- Нет, я не могу,-- отвечала гувернантка.-- Знаете, я так обязана старику Зосту, притом это просто нечестно.   -- Перестаньте, душечка... Ваш Чарльз не красная девушка, а Сусанна не монахиня. Не теряйте даром времени и поверьте моей опытности: я не посоветую вам ничего дурного...   В присутствии Калерии Ипполитовны англичанка как-то терялась, хотя смутно сознавала, что она поддается влиянию этой немножко эксцентричной женщины. Да и как было не поддаться, когда Калерия Ипполитовна относилась к ней с чисто-родственным участием? Правда, стоило Бэтси выйти на улицу, как у ней являлся совсем другой порядок мыслей, и она говорила самой себе: "Калерия Ипполитовна, конечно, прекрасная женщина, но я не могу обманывать".   Возвращаясь с Вознесенскаго к себе на Моховую, Бэтси всегда была занята этими мыслями и не замечала довольно длинной дороги. Она всегда ходила пешком, хотя боялась по вечерам проходить Невский, где всегда попадались такие ужасные женщины и мужчины. Раз Бэтси возвращалась от Мостовых особенно поздно, и улицы были почти пусты. Бэтси, занятая своими мыслями, торопливо шла по Казанской, где изредка попадались пьяные мастеровые и всегда несло из подвальных этажей чадом и дымом. Вдали слышался вечный гул Невскаго, близость котораго делалась заметнее с каждым шагом вперед. Вот и воспитательный дом и темная глыба Казанскаго собора с его мрачною колоннадой, а там уже переливается целая полоса ярких огней.   -- Сударыня-с...-- послышался за спиной Бэтси чей-то осторожный голос, и вперед выдвинулась какая-то военная шинель.   Бэтси ничего не ответила, и только прибавила шагу, но военная шипель шла уже рядом, и Бэтси почувствовала запах вина. На ея счастье Невский был в двух шагах, так что, в случае опасности, Бэтси могла обратиться за помощью к полиции.   -- Сударыня-с, позвольте-с... на два слова,-- продолжала шинель, прикладывая руку к козырьку.-- Как порядочный человек-с... Мне крайне необходимо переговорить с вами... да-с...   -- Оставьте меня, пожалуйста, или я позову городового,-- ответила наконец Бэтси, останавливаясь.   -- Не извольте безпокоиться, сударыня-с,-- почтительно ответила шинель, тоже останавливаясь.-- У меня у самого дочь... т.-е. была дочь. Да-с... Мне давно необходимо было переговорить с вами, m-me Кэй. Честь имею представиться: капитан в отставке Пухов. Я и вас знаю, и Романа Ипполитовича, и Калерию Ипполитовну, и Сусанну...   -- Однако что вам угодно от меня?-- сухо спросила Бэтси, которую очень смущал сборный костюм капитана, его небритая физиономия и больше всего запах вина.   -- Вы проживаете в номерах Баранцева на Моховой-с... Так вот позвольте мне вас уж проводить до места вашего жительства, а дорогой я вам постараюсь все изложить подробно-с. Только вы, пожалуйста, не опасайтесь меня: я с самыми хорошими намерениями, потому что вы ангел-с... Извините за откровенность, но старику можно позволить, у меня у самого дочь, и вы ее отлично знаете: Сусанна Антоновна, а я Антон Терентьич Пухов... да-с. Не доверяете-с?   -- Нет... т.-е. я, право, не знаю, как мне вас понимать,-- смутилась Бэтси, разглядывая сомнительнаго капитана,-- Я действительно занимаюсь с Сусанной Антоновной...   -- И не подозревали, что у нея есть отец в Петербурге и притом такой непредставительный отец-с? Что ж делать-с? Это иногда случается. Чтобы вы не сомневались относительно моей личности-с, я вам разскажу, что вы занимаетесь с Сусанной английским языком и с Юленькой тоже, и что Роман Ипполитыч не подозревает ваших занятий с Сусанной. Вообще отнюдь не извольте-с безпокоиться на мой счет; я с самыми благими намерениями осмелился утруждать вас своим разговором. Что же мы стоим, m-lle Кэй? Я вас провожу до вашего жилища и дорогой все изложу, хотя мой разсказ довольно велик-с...   Они перешли Невский, потом повернули в Михайловскую улицу, чтобы через Михайловскую площадь ближе пройти на Моховую. Бэтси молчала всю дорогу, и говорил один капитан, подробно излагавший всю историю с "бухарочкой Шурой", а затем биографию Сусанны.   -- Я все-таки не понимаю, что вам нужно от меня,-- проговорила наконец Бэтси, когда они по Моховой уже подходили к номерам Баранцева.-- Мне кажется, что все эти подробности нисколько не касаются меня. Если я занимаюсь у Доганских и у Мостовых, то это совершенная случайность, и мне до их биографии решительно нет никакого дела...   Они остановились у подезда номеров Баранцева, но капитан не думал уходить и продолжал настаивать, чтобы его выслушали до конца. В дверях подезда показался швейцар Григорий и, приподняв фуражку, ждал, когда Бэтси пройдет мимо него. Оставаться на тротуаре на глазах Григория было неловко, и Бэтси, скрепя сердце, пригласила капитана к себе в квартиру.   -- Я только на минутку заверну к вам -- говорил капитан, величественно передавая свою истрепанную шинелишку Григорию.-- Мне приходилось бывать здесь раза два... у Романа Ипполитыча,-- припоминал он, поднимаясь по лестнице за Бэтси.-- Меня и ваш швейцар знает, сударыня-с...   Очутившись наконец в квартире Бэтси, капитан с удовольствием осмотрел уютную обстановку и, покручивая усы, терпеливо ждал, пока хозяйка снимала свою шубку; от его помощи она отказалась. Бэтси ужа раскаивалась, что пригласила в свое гнездышко совершенно незнакомаго человека, который Бог знает что может наделать; собрав все присутствие духа, она вошла в комнату со строгим и уверенным лицом.   Она указала своему гостю на низкое кресло около дивана, а сама поместилась на другом таком кресле; их теперь отделял круглый стол, что немного успокоило Бэтси, потому что капитан не бросится же на нее через стол. Между прочим, она успела разсмотреть капитана при свете лампы, и он показался ей теперь таким старым и жалким, а капитан сидел на своем кресле, опустив голову, и, как показалось Бэтси, дремал самым безсовестным образом.   "Он еще, пожалуй, уснет в кресле",-- со страхом подумала Бэтси и притворно закашляла.   Эта невинная уловка заставила капитана очнуться, и он засмеялся такой хорошею улыбкой.   -- Ах, ангельчик мой, я действительно немножко того-с, задумался,-- заговорил он, поднимая брови.-- Да-с... Только вы не подумайте, что я задремал от какой-нибудь посторонней причины. Нет-с, мне вдруг сделалось так хорошо, очень хорошо-с... теплота такая разлилась. Стар я, сударыня, и на меня иногда находит этакая задумчивость, даже весьма странная... Сейчас вот сижу и думаю: точно я видел когда ваше гнездышко,-- именно такое оно у вас и должно быть, я в этом был уверен. Подите вот, шел с вами и думал от этом... И еще думал, сударыня, о том-с, что вот, если бы была у меня такая дочь, как вы, и пришел бы я к ней вот так, вечерком, сел бы вот так же в креслице и стал бы сидеть смирно-смирно, как ребенок, а сам все смотрел бы на нее и радовался... да, сударыня, радовался бы, а теперь я должен некоторым образом проливать слезы-с... Извините, сударыня, что я безпокою вас своим ребячеством, но говорю единственно потому, что вижу вашу ангельскую душу... да, вижу-с!   Этот оригинальный приступ окончательно смутил Бзтси: ей вдруг захотелось приласкать этого жалкаго старика, обнять его так горячо-горячо и заплавать у него на груди.   "Неужели этот жалкий старик -- отец Сусанны?" -- думала Бэтси, принимаясь опять разглядывать своего гостя.   -- А я знаю, что вы думаете,-- засмеялся капитан, закручивая ус.-- Вы думаете, неужели этот старичонка отец Сусанны Антоновны, да? Ничего, не смущайтесь, сударыня. Действительно, оно немного странно-с... Сначала я на нее сердился, а потом, т.-е. теперь, мне ея жаль, потому что разве счастье в деньгах, в богатстве, в хороших платьях, в дорогих лошадях? Нет, сударыня, счастье больше любит вот такия маленькия комнатки да верхние этажи. Ну, да все это так, между прочим, а теперь о главном-с. Пришел я к вам, сударыня, вот зачем-с: напрасно вы так сближаетесь с этою Калериею Ипполитовной; нехорошая она женщина, да-с, и добру вас не научит. Я ведь в тех же номерах проживаю и все вижу, что делается: и как вы на уроки к ним приходите, и как Калерия Ипполитовна около вас колесом ходить. Ох, не ладно, это сударыня, не спроста делается, а поэтому мне жаль вас, сударыня, от души жаль-с... Давно я хотел предупредить вас, сударыня, но все не решался, а сегодня решился: прогоните, так прогоните, а я все скажу, что лежит на душе. Вы еще молоды и неопытны, а мы уж старые воробьи, видали всякие виды. Знаю я и удочку, на какую вас ловит Калерия Ипполитовна, весьма знаю: она пользуется двусмысленным поведением Романа Ипполитыча и возбуждает в вас чувство ревности. Конечно, я многим обязан Роману Ипполитычу и теперь нахожусь от него в полной зависимости, но всегда скажу и в глаза и за глаза: нехорошо они поступают с вами. Мне это тем более обидно, что источником ваших огорчений служит теперь моя Сусанна... Она на ложной дороге и вместе с собой губит других.   -- Послушайте, это неправда,-- вступилась побледневшая Бэтси.-- Все это одне догадки и сплетни.   -- Тем хуже, сударыня. Значит, нет правды, нет истины-с, а где нет правды, там скорбь и уныние. Я сам много перенес душевных невзгод и могу сочувствовать чужому горю, особенно вашему. Вот мой совет: удаляйтесь от Калерии Ипполитовны и не верьте ни одному ея слову. Она не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели.   -- Право, вы ошибаетесь, Антон... Антон...   -- Терентьич, сударыня.   -- Да, извините... Трудно со стороны судить чужую семейную жизнь.   -- Но со стороны иногда бывает даже виднее, как человек идет в яму... и это бывает-с. Я говорю все это собственно из сочувствия к вам, потому что вижу вашу ангельскую душу и вижу ваше напрасное горе. Знаете, бывают такия положения, сударыня, когда чужое хорошее да доброе слово дороже золотой горы. Я вас полюбил, как родную дочь, нет, больше, и если вам придется уж слишком трудно, позовите меня, старика, и поплачемте вместе, оно все же легче будет. А теперь, сударыня, имею честь кланяться... извините за глупый разговор-с.   Канитан поднялся и взял в руки свою фуражку. Бэтси крепко пожала ему руку и проводила до дверей: у ней в глазах стояли слезы.  

IX.

   Симон Денисыч принимал самое деятельное участие в основании новой газеты. Он хлопотал от чистаго сердца, хотя и скрывал это от жены, "страха ради иудейска", как говорил капитан. В самом деле, нужно было найти подходящую квартиру для редакции, войти в соглашение с драпировщиками, обойщиками, мебельщиками, нанять швейцара и посыльнаго, заключить условия относительно обявлений и приема подписки с другими газетами и книжными магазинами, подписать нотариальный контракт с типографией, где будет печататься газета, прицениться к бумаге разных фабрикантов и т. д. Кроме всего этого, приходилось вести переговоры с разными комиссионерами и факторами и вообще нужными людьми, какие неизбежны в каждом сложном коммерческом предприятии. Одинм словом, старик Мостов работал до седьмого пота, как никогда не хлопотал о своих собственных делах, где всем верховодила Леренька.   -- Нужно по-американски вести дело,-- повторял Симон Денисыч полюбившуюся ему фразу Покатилова.--Теперь не прежния времена... Не так ли, капитан?   -- Да,-- соглашался задумчиво капитан.-- Иногда этак раздумаешься о газете, чорт возьми, даже как-то не верится.   Капитан и Мостов действовали заодно и по-своему помогали нарождающейся газете, исполняя, главным образом, поручения Покатилова.   Калерия Ипполитовна встретила появление "своей" газеты, как личное оскорбление. Она не верила в возможность этой своей газеты до самаго последняго момента, когда нельзя было уже спорить против очевидности имеющаго совершиться факта.   -- Ну, вот ты, Леренька, все спорила,-- торжествовал Симон Денисыч, потирая руки.-- Да, своя газета -- это такая штука... Я думаю, что Роман скоро заведет свою коляску.   -- На деньги Сусанны?   -- У ней ничего нет.   -- Все равно, на деньги Теплоухова... Сусанна же и выпросит: на газету выпросила -- и на коляску выпросит. Если бы я была на месте Романа, я никогда не поставила бы себя в такое фальшивое положение. Это значит губить себя...   -- Ах, какая ты странная, Леренька!-- удивлялся Симон Денисыч, прижимая руки к груди.-- Допустим даже, что газета отчасти зависит от Сусанны... я только предполагаю, не больше. По-моему, все равно: мужчина или женщина. Это предразсудок... Женщина такой же человек, Леренька, как и мужчина.   -- Отлично, я не думаю спорить. Ты вообще так защищаешь газету, точно она твоя...   -- Гм... Положим, что она не моя, но Роман предлагает мне занятия...   -- Ну, я что же ты ему ответил?   -- Я?.. Я думаю попробовать,-- нерешительно проговорил Мостов, испугавшись собственной смелости.   -- Я в твои дела не вмешиваюсь; делай, как знаешь,-- решила Калерия Ипполитовна,-- но только при одном условии... Никогда мне не говори ни слова про эту гадкую газету Сусанны.   Мостов опешил: он никак не ожидал, что победа достанется ему так дешево. Старик со слезами на глазах поцеловал руку у жены. Наконец-то у него будет свое дело... Да, будет шататься по улицам без занятий, пора за работу! Симон Денисыч торжествовал, хотя боялся в присутствии жены обнаружить свою радость.. Чтобы чем-нибудь проявить свое душевное настроение, он побежал в помер капитана и расцеловал своего друга.   -- Теперь я, как птица,-- задыхаясь, шептал Мостов.-- Ведь я всегда говорил, что в столице будет дело!.. Да, вот и оно... У меня уж есть несколько счастливых мыслей, только нужно придать некоторую форму.   Меблированныя комнаты Квасовой приняли вообще очень близко к сердцу появление новой газеты, потому что Покатилов был здесь почти свой человек, да и капитан тоже. Все эти "короли в изгнании" сначала точно обрадовались успеху Покатилова, а потом начали завидовать ему. Сомнение, клевета и злословие не заставили себя ждать, причем, конечно,всем уже было известно, откуда достал Покатилов денег на газету: имя Сусанны не сходило с языка "королей". О газете толковали даже швейцар Артемий, лакей Иван и горничная Людмила, особенно когда из номеров Баранцева с Моховой приходил швейцар Григорий.   -- Роман-то Ипполитыч, видно, на свою фатеру переедет,-- докладывал Григорий с приличною важностью.   -- Ну, а эта англичанка как будет?-- выпытывала Людмила.   -- Лизавета Ивановна?.. Что же им делать по ихней женской слабости? Видно, одна останется, потому как Роман-то Ипполитыч даже очень подвержены теперь к Доганской... Слабость уж такая ихняя к женскому полу, а Лизавете Ивановне слезы.   -- А наш-то капитан зачем ж вам повадился?   -- Так... по доброте Лизавета Ивановна принимает и, можно сказать, единственно от своей доброты барышня себя в погибель приводит. Другая бы плюнула десять раз.   Все это, конечно, немедленно разносилось по номерам, и "короли в изгнании" принимали эти новости к сведению, каждый делая свои выводы и заключения. Снежный генерал готовил новую статью о снеговых укреплениях, ех-заводчик -- какую-то заметку о горном льне, певец Микучевский -- разоблачение тайн театральной дирекции, инженеры -- тоже, одним словом, это застоявшееся болото всколыхнулось из края в край и выкинуло из себя весь накопившийся в нем сор, дрязги и мелочи, какие обыкновенно выметаются на улицу.   Зинаида Тихоновна видимо дулась на капитана, а последний выдерживал характер и не подавал вида, что замечает что-нибудь. Наконец она не выдержала и раз остановила капитана в коридоре:   -- Ну, путаник, что это вы затеваете с Романом-то Ипполитычем?   -- Да ведь вы знаете, Зинаида Тихоновна... Роман Ипполитыч такой человек, такой... Так и рвет!.. "Мы, говорит, и Котлецова к Брикабрака вровень с грязью сделаем!" И сделает, Зинаида Тихоновна. Вот это какой человек!.. Конечно, есть свои недостатки и у него, но это дело личное и нас не касается... да.   Это обяснение заставило Зинаиду Тихоновну только улыбнуться: врет капитан, все врет.   -- Нечего тиятры-то представлять,-- заявила она с нахмуренным лицом.-- Видно, одна у вас вера-то с Романом Ипполитычем. Он побаловался с этой аглицкой, а теперь и сбывает с рук. Знаем мы этих благородных-то ваших: только слава на нашу сестру-мещанку, а природа женская везде на один фасон.   -- Напрасно вы так отзываетесь о мистрис Кэй, сударыня,-- протестовал капитан с огорченным видом.-- Это хорошая женщина... да. Ну, я был у ней раза два, что же из этого?.. Ведь Симон Денисыч заходит же к вам.   -- А то из этого, что эта ваша аглицкая просто дрянь.   Для капитана ненависть Зинаиды Тихоновны к Бэтси являлась неразрешимою загадкой, потому что сама по себе Зинаида Тихоновна была очень добрая женщина, а тут точно взбеленилась, так с ножом к горлу и пристает. Обяснять истинныя причины своих визитов к Бэтси капитан совсем не желал, потому что, все равно, Зинаида Тихоновна ничего не поймет, а только затопчет в грязь дорогое для него имя. Мещанство Зинаиды Тихоновны выступило теперь в самой откровенной форме и сильно огорчало капитана.   -- Небось, скоро совсем зазнаетесь с Романом-то Ипполитычем,--не унималась Зинаида Тихоновна.-- И то нашумели своею газетой на целый город. На что уж мои жильцы, и те куда как поднялись: по номерам-то точно везде капусту рубят. Из зависти больше, а по-моему, что же, лай Бог всякому лишнюю копеечку нажить. Да... А ты, капитан, вот что окажи-ка своему-то орлу, Роману-то Ипполитычу, так и скажи, что необразованная женщина Зинаида Тихоновна велела сказать: летать, мол, умеешь, да как сядешь.   -- Что-то мудрено.   -- Уж он поймет... Редактур, да не поймет!   -- Этакий язык проклятый у этих баб!-- возмущался капитан, отплевываясь.-- Хорошая вы женщина, Зинаида Тихоновна, только вот достойно удивления, как чужия дела вас интересуют.   -- Да ведь я тебе только и сказала... Все молчала, ну, а тут не стерпела. Все как в трубу трубят, что тут не в газете дело, а просто Сусанна Антоновна хотела суприз сделать Роману-то Ипполитычу. Что же, все дамы делают супризы. Если бы у меня были лишния-то денежки, да сделайте милость, я и сама с превеликим бы удовольствием.   Хитрая дама не договорила, а капитан не желал подвергать искушению ея откровенность, тем более, что тут было замешано имя Сусанны.   -- Дело верное у нас,-- обяснял капитан.-- Года в два мы воротим весь капитал и разсчитаемся с Теплоуховым до последней копеечки. Напрасно вы Сусанну сюда приплетаете.   -- Да ведь я так сказала... Не разберешь этих барынь ваших! мудрены больно. Вот Калерию Ипыолитовну взять: раньше-то идет мимо, так нарочно не замечает тебя, а теперь издали кланяется. "Здравствуйте, Зинаида Тихоновна".-- "Здравствуйте, сударыня!". Оно так-то, пожалуй, и лучше будет, потому честь безчестья всякому приятней. Делишки-то у Калерии Ипполитовны больно плохи, вот и пообмякла. Треплется-треплется по городу-то, а домой и привезет ни с чем пирог. Завтраками больше угощают, а ты походи по чужим-то дворам да каждому дураку покланяйся... Жаль даже в другой раз сделается!   О покатиловской газете шептались в коридоре даже Юленька с княжною Инной. Оне знали не меньше больших через горничную Людмилу, которая из всех близких людей имела на них самое сильное влияние.   -- Мне нравится твой дядя,-- мечтательно повторяла тоненькая Инна, закидывая назад свою птичью головку.-- У него такая красивая борода, и притом он одевается всегда так причинно.   -- Ну, уж извини, я его терпеть не могу,-- спорила Юленька, сердито сдвигая брови.-- В нем есть что-то такое... как у приказчиков в гостином дворе. Мне гораздо больше правится ваш Вадалко.   -- Эта селедка с прованским маслом?.. Да, а у твоего дяди будет своя газета... Значит, будет много-много денег. Я тогда выйду за него замуж.   Калерия Ипполитовна сделалась невольным свидетелем такой болтовни девочек о газете и просто как-то потерялась.   -- Что же это такое, в самом деле? Даже девочки, и те толкуют о своей газете, о которой оне могли слышать только от прислуги. Это невозможно, наконец!   "Начинается популярность Романа Ипполитыча",-- с горечью думала она, переживая неприятное завистливое чувство.   Сделать выговор Юленьке она не решалась, чтобы не ронять своего материнскаго достоинства пред дурачившеюся девчонкой, забравшей под руководством maman большую волю, но сократить ее она всегда сумеет и сделает это, когда придет время.   Другою неприятностью для Калерии Ипполитовны было неожиданное появление Доганскаго, который свалился, как снег на голову. Он был любезен, предупредителеп и вообще очень доволен, уверяя, что все идет отлично, и что Симон Денисыч не сегодня-завтра получит место. А пока нужно ждать, терпеть и не волноваться, потому что в этом весь секрет жизни. Доганский даже справился, как здоровье Симона Денисыча, и, разсказав какой-то анекдот, уехал.   "Что этому человеку нужно?-- опять думала Калерия Ипполитовна, перебирая все, что говорил Догаиский.-- С maman он познакомился и может видеть Юленьку, когда захочет. Что же еще ему нужно от меня? О, Боже мой. Боже мой!"   Дело обяснилось, когда вечером пришла встревоженная и испуганная Бэтси; она бывала у Мостовых только на уроках, а тут пришла в неуказанное время. Лицо у нея было такое бледное, а глаза красны от слез.   -- Что с вами, милая?-- удивилась Калерия Ипполитовна, целуя встревоженную англичанку.-- Уж здоровы ли вы?   Бэтси выпила два стакана воды, прежде чем могла говорить, но Калерия Ипполитовна уже догадалась, что так ее встревожило.   -- Успокойтесь, голубчик,-- ласково проговорила она, усаживая гостью на диван.-- Я догадываюсь, в чем дело. Так и должно было случиться.   -- Вы про что говорите, Калерия. Ипполитовна?-- удивилась Бэтси.   -- Да про то, что Доганская и Чарльз наконец познакомились... да?   В ответ Бэтси только кивнула головой и закрыла свое лицо руками.   Калерии Ипполитовне сделалось ея жаль; такая она маленькая и такая беззащитная, да еще эти заплаканные глаза, в которых стоял немой упрек.   -- Я догадалась об этом отчасти по вашему лицу, а отчасти...-- обяснила Калерия Ипполитовна и запнулась.-- Одним словом, у меня был Доганский. Он такой странный, хотя и прикидывается веселым. О, милая Бэтси, вы совсем не знаете этих людей: они будут улыбаться, надевая вам петлю на шею. Ну, разсказывайте, как все это случилось.   -- Доганская меня в последнее время часто возила с собой гулять в Летний сад,-- разсказывала Бэтси, опуская глаза.-- Раз там встретился Чарльз и поклонился мне. Сусанна Антоновна сейчас же обратила внимание и начала меня разспрашивать. Все и вышло так, как вы говорили, хотя я не виновата ни в чем... Она сама меня разспрашивала, и Чарльз тоже. Я ничего не прибавила от себя, решительно ничего. Потом мы опять встретились в Летнем саду, и Чарльз подошел к нам. Они сейчас же познакомились, и Сусанна Антоновна пригласила его к себе... Мне страшно, Калерия Ипполитовна!..   -- Ах, какая вы глупенькая, Бэтси!-- улыбнулась Калерия Ипполитовна.-- Мы-то с вами при чем тут?   -- Но ведь я могла предупредить это знакомство...   -- Именно?   -- Мне следовало отказаться от этих прогулок в Летнем саду... Нет, я самый несчастный человек в свете, и у меня никого нет, никого!.. Теперь еще эта проклятая газета... Мы совсем разошлись с Романом Ипполитычем.   -- Как так?.. Не может быть!   -- То-есть даже не разошлись, а он переехал в новую квартиру, на Невский, где будет редакция. Он предлагал и мне переехать с ним вместе, но я предпочла остаться одна... Он больше не любит меня, ему тяжело со мной, а я никого не желаю стеснять.   Этот простой разсказ окончательно растрогал Калерию Ипполитовну. Она опустилась на колени перед Бэтси и поцеловала у нея руку.   -- Что вы, Калерия Ипполитовна... что вы?!-- испугалась англичанка, напрасно стараясь поднять обнимавшую ее Калерию Ипполитовну.   -- Бэтси, голубчик, вы героиня,-- шепнула, Калерия Ипполитовна со слезами на глазах.-- Да, настоящая героиня... У вас душа чистая, и никто этого не понимает, кроме меня. мы, женщины, несчастны даже от наших достоинств... Я тоже была молода и понимаю вас. И вы еще мучите себя из-за этих гадких людей, которые кругом... Не знаю, кто это сказал, что Бог создал женщину в минуту Своего гнева, но это -- великая истина. Да, голубчик, я понимаю вас, и вот уж вы не одне.   С Калерией Ипполитовной сделался припадок мигрени, и Бетси пришлось ухаживать за ней. Англичанка никак не ожидала такой сцены, но вспомнила, что Калерия Ипполитовна -- родная сестра Романа Ипполитыча, а он всегда умел раскаиваться самым трогательным образом.  

X.

   Первый номер "Севернаго Сияния" должен был выйти перваго января.. В "Прогрессе" Котлецова и в "Искорках" появились уже заметки относительно новой газеты, причем дело не обошлось, конечно, без ядовитаго намека относительно средств, на какия будет издаваться новая газета.   -- Эти господа, кажется, согласились между собой, чтобы сделать мою газету популярной до ея появления,-- заметил Покатилов, когда ему указали на эти заметки.-- Я считал их немножко умнее.   Для составления перваго, пробнаго номера Покатилов употребил невероятныя усилия, чтобы показаться перед публикой в самом блестящем виде. Хлопоты с квартирой, комиссионерами, обявлениями и сотрудниками были кончены, теперь все внимание сосредоточивалось на первом номере. Статьи были проредактированы Покатиловым самым строгим образом, так что Нилушка Чвоков даже разсердился, когда увидел корректуру своей передовицы: весь набор был исчерчен поправками Покатилова.   -- Это уж зверство какое-то!-- ругался Нилушка, просматривая свою израненную передовицу.   -- Нельзя... первый номер,-- отвечал Покатилов.-- Нельзя же перед публикой в халате выйти.   -- Мне кажется, что ты уж придираешься, Роман, от избытка усердия... Впрочем, мне это все едино: что поп, что батька.   -- Тем лучше...   Покатилов живмя жил в типографии, куда к нему все и приходили. Типография помещалась во флигеле большого каменнаго дома в Столярном переулке. Нужно было с грязнаго маленькаго дворика подняться во второй этаж; громадная зала была заставлена конторками наборщиков, один уголок залы отгорожен был дощатою перегородкой для фактора. В этом уголке теперь и сосредоточивалось все. Покатилову нравились эти ободранныя, прокопченыя стены, точно заплатанныя разными обявлениями, березовый шкап с собственными изданиями этой типографии, конторка фактора, исчезавшая под кипами деловых бумаг, сам фактор, равнодушный седенький старичок в пенснэ, даже запах типографской краски, смешанный с запахом масла от машин, и наконец тот подавленный вечный рабочий шум, который стоял в этой комнате, точно в громадном улье, где около ящиков со шрифтами наборщики двигались, как рабочия пчелы по сотам. Печатныя машины помещались в нижнем этаже, и пол в каморке фактора постоянно вздрагивал от их тяжелой работы. точно там грузно шевелилось какое-то скованное по рукам и ногам чудовище. Для Покатилова вся эта обстановка работавшей типографии являлась чем-то таким дорогим и близким сердцу, точно сам он являлся только составною частью общаго механизма.   Сообщение факторской с залой происходило при помощи маленькаго окошечка. В него Покатилов видел ряды наклоненных голов наборщиков, набиравших с рукописи, и не мог оторвать глаз от этой картины, хотя прежде часто бывал в типографии и как-то совсем не обращал внимания на специально-типографскую музыку. Тогда он был чужим человеком, наемником, а теперь здесь торопливо создавалось свое собственное, кровное дело. Под шумок всей этой сутолоки Покатилов перечитывал все статьи, делал поправки, писал свой фельетон и чувствовал только одно, что сутки сделались точно вдвое короче.   -- Вы захвораете, Роман Ипполитыч,-- уговаривали его капитан и Симон Денисыч, прибегавшие в типографию по десяти раз в день.-- Так нельзя-с.   -- Пустяки... Успеем отдохнут,--отвечал Покатилов.   Он тут же и обедал и чай пил. Чвоков никак не мог вытащить его "передохнуть" где-нибудь у Бореля или Дюссо. Лицо у Покатилова было такое желтое, глаза ввалились; вообще вид не особенно привлекательный, но теперь было не до наружности. Только иногда, дожидаясь поправленной корректуры, Покатилов немного забывался, и его мысль сейчас же улетала на Сергиевскую улицу. Нет, он не даром взял теплоуховския деньги, и Сусанна увидит наконец, с кем она имеет дело. Да и другие тоже почувствуют, начиная с Котлецова. Мысль о Сусанне подкрепляла и вдохновляла Покатилова в самые трудные моменты, когда голова отказывалась работать. Он не видал ея сравнительно давно и явится уже редактором de facto, когда к ея ногам положит первый номер "Севернаго Сияния".   -- Ну, брат, ты того... обалдел совсем!-- говорил Чвоков, заезжавший в типографию проведать приятеля.   -- Ничего, отдохнем... Вот посмотри-ка лучше, какая музыка у нас получается для перваго раза.   Покатилов прочитал программу перваго номера, которую Нилушка Чвоков выслушал очень внимательно, немножко склонив свою голову на бок.   -- Ну что? Как ты находишь?-- спрашивал Покатилов, недовольный молчанием друга.   -- Что же, хорошо!-- уклончиво ответил Нилушка, делая какой-то нерешительный жест.-- Только дело в том, что весь номер слишком уж по-газетному составлен... Я хочу сказать, что у тебя нет ни одного литературнаго имени. Следует пригласить кое-кого для вывески.   -- Да ведь это не журнал, а газета!   -- Все-таки... Собственно я враг этого популярничанья известными именами, но ничего не поделаешь, если публика привыкла к известным именам. Ведь в вашем деле, как и в нашем, все держится на этом, чорт возьми!   -- Ну, этого добра мы наберем сколько душе угодно,-- с улыбкой ответил Покатилов, вынимая из кармана сюртука целую пачку писем.-- Не угодно ли полюбопытствовать?   Развертывая одно письмо за другим, Нилушка Чвоков долго перебирал их, разбирал фамилии, адресы, первыя строки, которыми они начинались.   -- Да тут, кажется, всякаго жита будет по лопате,-- задумчиво проговорил Нилушка, возвращая письма назад.-- Однако я не ожидал такого обилия продающихся людей.   -- Не людей, а известных имен,-- проговорил Покатилов с самодовольною улыбкой.-- Чего хочешь, того просишь. Я даже статистику маленькую подвел: свои услуги "Северному Сиянию" предлагают семь известных профессоров, пятнадцать известных беллетристов, до десятка критиков, столько же публицистов, политиков, шесть штук фельетонистов, а другим, неизвестными людям и счета нет. Ха-ха!.. Вся улица высыпала!.. Конечно, настоящие литературные осетры в нашу воду не пойдут, да и мы не заплачем о них. Так-то, голубчик, мы всесильны... Стоит только клич кликнуть, и все к нашим услугам.   -- Да, большое предложение.   -- Больше ста мужчин и около двадцати женских душ. Ведь это силища, как ни говори, и нужно только уметь воспользоваться всем этим добром: тут и наука, и искусство, и талант, и специальныя знания, и просто газетное жульничество... Все идет на улицу, все подлаживается под ея вкусы и требования. Улица всесильна... это тот сфинкс, который говорит: разгадай меня, или я тебя пожру. Да, мы ее разгадаем, и она даст нам двадцать тысяч подписчиков.   -- Гусей по осени считают, Роман Ипполитыч.   -- Вот увидишь. Приезжай на родины...   -- Это когда первый номер из печки выйдет?   -- Да!   -- Хорошо, заверну.   Ночь с тридцатаго декабря на тридцать первое Покатилов совсем не спал. Нужно было подготовить некоторые материалы для следующих номеров и кроме того изменить кое-что в первом: Покатилов пустил в оборот несколько известных имен и теперь возился с метранпажем относительно разверстки статей. Получалось то больше, то меньше листа, притом со всех сторон летели обявления, а редактор "Севернаго Сияния" не желал обижать никого из этих первых, почтивших редакцию своим лестным доверием. Весь день тридцать перваго декабря прошел в самых глупых типографских хлопотах: запраздничало несколько лучших наборщиков, одна скоропечатная машина что-то капризничала, тоже, вероятно, по случаю праздников. Покатилов горячился, кричал, хватался за голову и сто раз сбегал вниз, где печатался роковой первый номер.   В восемь часов приехал Нилушка.   Капитан и Симон Денисыч в почтительном молчании ждали разрешения всей этой адской сутолоки.   -- Скоро ли мы, наконец, разрешимся нашим первенцем?-- смеялся Чвоков, посасывая дорогую сигарку.   Покатилов сидел в углу жесткаго диванчика, измученный, желтый, и нервно обкусывал кончики усов. Его возмущал старичок-фактор, который точно замерз и едва шевелился.   -- Ничего, успеется,-- повторял фактор, посматривая на часы.-- Еще только половина девятаго.   -- Чорт возьми, мы в самом деле точно собрались на родины,-- шутил Нилушка, похлопывая Симона Денисыча по плечу.   Это томительное ожидание разрешилось только в исходе девятаго часа, когда фактор получил наконец по слуховой трубе из нижняго этажа требуемый ответ. Покатилов побежал-было вниз, но в дверях встретился с улыбавшимся метранпажам, который бережно нес в руках еще сырой лист газеты.   -- Наконец-то мы разродились,-- проговорил Нилушка, щупая сырой помер.-- Ура!..   -- Вот он, первенец!-- шептал Симон Денисыч, с умилением разглядывая первую страницу.-- "Северное Сияние", 1-го января 187... года, ежедневная газета, политическая и литературная. Подписка принимается... да... семнадцать рублей с доставкой и пересылкой во все города Российской империи. Номер первый.   -- Мне особенно нравится заголовок: готическия буквы и прочее,-- заметил капитан, покручивая усы.-- И бумага хорошая.   -- Чорт знает, когда эти доктора успели залезть на первую страницу,-- удивлялся Нилушка, читая обявления.-- Электролечебница, мужское безсилие, акушерка для секретных беременных, накожныя болезни, слабость и последствия молодости... Тьфу, целый букет всяких гадостей. Как клопы за обоями набились.   Покатилов улыбался и молча потирал руки. На последней странице номера вытянулись целых два столбца всевозможных обявлений, где, рядом с наглым зазываньем присяжных рекламистов, с немым отчаянием протягивала руки безконечная столичная нужда. Здесь аукцион просроченных залогов, там продажа по случаю скораго отезда, dame diplômée, предлагающая свои услуги по части новых языков, студент, не стесняющийся разстоянием, ищет уроки за комнату и стол, или за одну комнату или стол; далее опять распродажа, под ней приютилось скромное желание иметь квартирку в три комнаты, по возможности с садиком, а тут сплошь пошли студенты, горничныя, дворники, комиссионеры, белыя кухарки, перемешавшись на этой роковой четвертой странице в одну живую пеструю кучу, которая шевелилась и барахталась, как мечется и барахтается выброшенная на берег рыба.   -- Ну, я устал, господа,-- заявил Покатилов, складывая помер и пряча его в карман.   -- Да, да, пора отдохнуть, я тебя могу довезти,-- предлагал Нилушка, надвигая соболью шапку на глаза.-- Тебе куда?   -- Домой, в редакцию. Ах, да, Семен Иваныч,-- обратился он к фактору: -- когда номер будет кончен, предложите наборщикам в мой счет...   -- Тсс!..-- зашипел испугавшийся старичок.-- Что вы, Роман Ипполитыч! Да мы их и в неделю не соберем; знаете, такой особенный народ-с.   -- Ну, делайте, как знаете.   -- Мы это по частям устроим, Роман Ипполитыч: сегодня одни отдохнут, завтра -- другие. Оно гораздо даже любопытнее выйдет.   В своей квартире Покатилов наскоро умылся и переоделся, а потом, захватив номер, сейчас же отправился с ним в Сергиевскую. Он нарочно не взял извозчика, а пошел пешком, чтобы освежиться после безсонной ночи. Падал мягкий липнувший снег, застилавший переливавшеюся сеткой огни фонарей и освещенныя окна в магазинах. На Невском публики было особенно много; все торопились по домам, чтобы встретить Новый год по своим углам.   "Что же это я не пригласил Нилушку к Доганским?-- думал Покатилов, шагая по тротуару.-- Вместе бы и Новый год встретили. Ах, да, ведь ему нельзя!"   Покатилов засмеялся, вспомнив, что Нилушка сегодня уедет встречать Новый год к своей содержанке, которою только-что успел обзавестись. Смешно было то, что Нилушка находил нужным скрывать это тонкое обстоятельство, хотя все давно знали о его интимных похождениях.   После горевшаго огнями Невскаго другия улицы казались совсем темными, а уличные фонари мигали, как слезящиеся старческие глаза. Вот и Симеоновский мост и Моховая. Что-то теперь делает бедняжка Бэтси? В груди Покатилова шевельнулось тяжелое чувство, и он зашагал быстрее вперед, точно старался убежать от самого себя. Широкая Сергиевская совсем потонула в мягком зимнем сумраке. Вереницы настоящих барских домов глядели большими освещенными окнами. Эта улица всегда нравилась Покатилову, а теперь в особенности.   "Отлично!" -- вслух проговорил Покатилов, машинально ощупывая карман, в котором лежал только-что испеченный помер своей газеты.   В этом хорошем настроении духа Покатилов дошел до самой квартиры Доганских, сунул швейцару красненькую и бойко взбежал по лестнице во второй этаж. Он еще издали услыхал голоса разговаривающих в гостиной и смех Доганской, который заставил его вздрогнуть. Остановившись в дверях гостиной, Покатилов увидал такую картину: Доганская сидела на мягком стеганом диванчике, около нея на низкой скамейке помещался oncle, а на кресле виднелась какая-то женская фигура, на которую Покатилов не обратил внимания, потому что вынимал из кармана номер "своей" газеты.   -- А, это вы, г-н редактор!-- весело проговорила Доганская, издали кивая головой.-- Вы что это совсем нас забыли?   Покатилов торопливо подошел к ней, поцеловал протянутую руку и молча подал газету.   -- Что это такое?-- равнодушно спрашивала Доганская, развертывая мягкий газетный лист.-- Ах, газета... поздравляю!   -- Вот как!-- пробасил oncle.-- Сейчас из печи.   Доганская лениво прочитала заголовок, свернула лист и проговорила прежним веселым тоном:   -- Позвольте, г-н редактор! Вы, кажется, не знакомы: Чарльз Зост, мистрис Кэй.   -- Мы знакомы,-- тихо проговорила по-английски Бэтси, пока Покатилов и Зост, с принужденными улыбками, пожимали друг другу руки.   Небольшого роста, худощавый, но с свежим, бледным лицом, Зост выглядел бы совсем мальчиком, если бы не строго сложенныя губы и не этот холодный, уверенный взгляд серых, прелестных глаз. Oncle с улыбкой наблюдал происходившую сцену и в душе даже пожалел Покатилова: бедняга попал между двух огней.   "Эти женщины точно для того только и созданы, чтобы ставить нас в чертовски скверное положение!" -- сделал заключение старик.   -- А мы тут разговариваем о лошадях,-- заговорила Доганская, продолжая прерванную беседу.-- Вы, г-н редактор, тоже ведь любите этот отдел спорта?   -- Да, я люблю спорт,-- бормотал Покатилов, недоумевая, как сюда могла затесаться Бэтси.   -- У Романа есть слог, когда он описывает скачки,-- подтвердил oncle, поднимая свои крашеныя брови.-- Позвольте мне газету, Сусанна Антоновна.   "Этакая глупая лошадь, английская лошадь!-- со злостью подумал Покатилов по адресу милаго дядюшки.-- Чорт тянет за язык... слог!"   Первый номер "своей" газеты был растоптан и уничтожен проклятыми английскими лошадьми, о которых Сусанна болтала все время с Зостом. В ушах у Покатилова вертелись совсем непонятныя слова: жокеи, тренера, тотализатор и еще чорт знает какая лошадиная галиматья. Однако зачем здесь этот "наш молодой друг", как называл oncle Зоста, и почему он появился вместе с Бэтси? Все эти вопросы перемешивались в голове Покатилова, как разноцветныя стеклышки в калейдоскопе, и он отвечал Сусанне два раза совсем невпопад. Но она даже не обратила внимания на это: перламутровые глаза у ней сегодня были совсем темны, а по лицу бродила разсеянная улыбка. Покатилов понимал эту лихорадку чувства, которую теперь переживала Сусанна.   -- Какой вы сегодня странный, г-н редактор!-- обратилась к Покатилову Доганская, когда разговор о лошадях оборвался.-- Точно вы муху проглотили... Будьте же повеселее, а то вы нагоните скуку на всех. Вот и Бэтси тоже!   В порыве чувства Доганская обняла Бэтси и крепко ее расцеловала; эта институтская выходка говорила уже о полном умственном затмении. Покатилов понял все и, неловко поднявшись с кресла, начал прощаться.   -- Куда же это вы?-- разсеянно говорила Сусанна, но замечая Покатилова.   -- У меня голова болит... до свидания!   Доганская посмотрела на него какими-то опьяневшими глазами, слишком счастливая, чтобы понимать что-нибудь.   -- Эй, дружище, а газету возьми!-- остановил oncle Покатилова.   Несчастный первенец был скомкан самым безжалостным образом и полетел куда-то под рояль. Проклятый номер!   -- Все конечно, все!-- шептал Покатилов, останавливаясь посреди громадной гостиной, едва освещенной двумя бра.-- И на кого променяла: мальчишка... щепок!..   Ему сделалось даже гадко, когда он вспомнил, как Сусанна целовала Бэтси. Однако как Бэтси попала сюда? Подождать ее и проводить до дому? Внимание Покатилова было привлечено щелканьем бильярдных шаров, и он машинально побрел в бильярдную, плохо отдавая отчет, что делает.   Отворив двери, он увидел самого Доганскаго и Теплоухова, которые с увлечением доигрывали партию на французском бильярде без луз. Теплоухов "делал шара" со своим обычным пришибленным видом, а Доганский вытягивался по бильярду во весь рост, чтобы достать кием шар без помощи машинки.   -- Ваша партия!-- крикнул Доганский, бросая кий.   Он только сейчас заметил стоявшаго в дверях Покатилова и улыбнулся ему:   -- А! Роман Ипполитыч! Вот не желаете ли проиграть партию этому господину, который уверяет всех, что даже не умеет держать кия в руках! Вы видели Сюзи?   -- Да, я сейчас оттуда.   -- Ах, она совсем увлеклась этим плутишкой Чарли... Это наш новый молодой друг, Роман Ипполитыч, который овладел сердцем бедной Сюзи сразу, так что я уж не знаю, как вы теперь будете...   Доганский сам же первый громко засмеялся своей шутке, а у Покатилова сжались кулаки, чтобы раздавить эту холодно улыбавшуюся гадину.   -- Так вы не желаете попытать счастья... на бильярде?-- спрашивал Доганский, как ни в чем не бывало, выбирая новый кий.   -- Нет, благодарю вас.   -- Ну-с, так уж нам с Евстафием Платонычем, видно, на роду написано играть одну партию за другой.   Бильярдные шары застучали с новою силой, а Покатилов побрел назад: в этом доме в каждом углу шла самая отчаянная игра.   -- Вы куда это уходите?-- кричал вслед Доганский.-- Оставайтесь встречать Новый год!.. по-семейному!  

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

I.

   "Северное Сияние" в четыре года создало себе репутацию бойкой газеты, которую публика брала на расхват. Успех был колоссальный, сравнительно с другими изданиями, и Покатилов вел дело твердою рукой. Турецкая война, конечно, много помогла этому успеху, но главныя причины лежали глубже. Покатилов сумел стряхнуть с себя обычные газетные предразсудки и создал свою собственную публику. Покатиловская газета не принадлежала к уличной мелкой прессе и не гналась за определенной кличкой либеральнаго или консервативнаго издания.   -- Консервативные и либеральные органы имеют значение там, где есть политическая жизнь, партии и вообще общественная жизнь,-- говорил Покатилов, когда его обвиняли за безпринципность.-- А мы можем писать только для нашего читателя, в этом -- все. Притом еще вопрос, что такое наш либерализм и консерватизм; я хочу сказать, что это -- игрушка, в роде тех машинок, на которых китайцы производят гимнастику пальцев. У меня, кстати, есть целых две таких машинки в моей китайской коллекции.   Своя газета быстро достигла цели: читатель так и валил, благо на страницах "Севернаго Сияния" было насыпано всякаго жита по лопате: тут и науки немножко, и художества, и политики, и внутренней жизни, а главное, работал бойко фельетон. Все, что жизнь выкидывала на свою поверхность, появлялось здесь в той специальной фельетонной форме, которую создала улица. Читатель хватал налету эту легкую и удобоваримую пищу, с жадностью проглатывал ее и постепенно усваивал себе фельетонный способ мышления; он в одно прекрасное утро делал приятное открытие, что знает и политическия тайны разных европейских дворов, и последния слова разных наук, и всякую злобу дня как в столицах, так и в провинции, а главное, все это было так просто, легко, понятно. Другия большия газеты наводили тоску своими длиннейшими статьями и просто пугали читателя, а тут даже как-то уж очень забавно выходило: он, читатель, чувствовал между строк, что ведь совсем же он не глуп и решительно все понимает. Развернул номер "Севернаго Сияния" -- и готово, зарядился как раз до следующаго дня.   Столичная улица заражала своим дыханием самую далекую провинцию, где быстро начали входить во вкус чисто-уличнаго миросозерцания. Серьезные журналы и серьезныя газеты казались скучными и смешными, и читатель уже своим умом догадывался, что они работают в безвоздушном пространстве, в своем собственном мирке, который ничего общаго с действительностью не имел. Вообще читатель вздохнул свободнее, потому что находил разрешение всех своих недоразумений в излюбленной газете.   Через два года у Покатилова было уже за десять тысяч подписчиков, а еще через два года он расплатился из копейки в копейку с Теплоуховым.   Вышла опять оригинальная сцена в теплоуховском кабинете. Покатилов представил все свои счеты и последний банковский чек.   -- Мне остается еще раз поблагодарить вас, Евстафий Платоныч,-- говорил Покатилов с чувством.-- Теперь наши расчеты кончены, но я всегда к вашим услугам.   -- Хорошо!-- с усилием проговорил Теплоухов всего одно слово, не потрудившись даже посмотреть на представленные его вниманию счеты.   Тем дело и кончилось, а в результате его Покатилов очутился обладателем своей газеты, которая будет приносить ему пятьдесят тысяч годового дохода.   Но странное дело: все спорилось в руках Покатилова, газета шла великолепно, его имя уже составляло целый капитал, а между тем в глубине души у него вечно ныло неудовлетворенное чувство. Эти внешние успехи точно служили насмешкой над внутреннею нищетой: там сосала неотступно старая тоска, от которой он не мог забыться ни заграницей ни в чаду уличных похождений, когда за деньги покупал ласки знаменитых красавиц, сделавшихся célébrités du jour на театральных подмостках, в цирке или модных кабаках. Отчасти чтобы разсеяться, отчасти по старой привычке к уличному бродяжничеству, Покатилов прошел всю лестницу этих запретных плодов, которые покупаются бешеными деньгами. В этих темных похождениях его неизменным спутником являлся Бодяга, который был своим человеком за кулисами театров, в уборных цирка и в разных других приемных sui generis. Знакомство с наездницами, танцовщицами, фигурантками, разными певчими птичками и просто представительницами полусвета не могло потушить сосавшей Покатилова тоски: весь этот человеческий сор, накопившийся по привилегированным углам и заугольям широкой столичной улицы, в конце концов внушал только чувство отвращения и той брезгливости, какая сохраняется даже в безнадежно погибших людях. Между прочим, Покатилов переманил от Брикабрака его Фанни -- шаловливую и глупую немку, которая вытянула у Покатилова массу денег, постоянно обманывала его и кончила тем, что Покатилов просто выгнал эту продажную тварь, славившуюся в среде прожигавшей жизнь публики под именем "губки".   Домой Покатилов нередко возвращался совсем пьяный, и ему доставляло особенное удовольствие сильным звонком всполошить спавшаго швейцара. Степенный, седой семеновец торопливо выскакивал навстречу барину и, почтительно поддерживая под локоть, помогал добраться до спальни. Иногда пьяному Покатилову казалось, что он забрался в какую-то чужую квартиру. Неужели все это его, его собственность? Квартирой Покатилова теперь заведывала старая няня Улитушка, которая раздевала его пьянаго и укладывала в постель. Старуха подолгу иногда смотрела на спавшаго воспитанника, вздыхала, качала, дряхлою головой и повторяла стереотипную фразу: Жениться надо... безпременно жениться. Ох-хо-хо, согрешили мы, грешные!   Юленька была большая, и Улитушка поселилась у Покатилова, где зорко стерегла каждую пушинку с какою-то собачьей привязанностью к покатиловскому добру. Своего воспитанника она чуть не боготворила и по-своему извиняла все его недостатки: перебесится и за ум возьмется, все господа смолоду-то на один фасон.   "А уж какую бы невесту приспособили этакому-то орлу,-- раздумывала Улитушка,-- высокую, да белую, да глазастую, чтобы всего опутала сразу. Ох, ловкия есть девушки в этом треклятом Петербурхе!"   За всеми хлопотами и торопливою газетною работой, у Покатилова оставалось очень много свободнаго времени, и его вечно тянуло на Сергиевскую, чтобы еще лишний раз вернуться оттуда с сознанием невозможности счастья. У Доганских он бывал то часто, то редко, иногда провожал Сусанну в цирк, куда она любила ездить по субботам, но разстаться с этою семьей было выше его сил. Покатилов тысячу раз давал самому себе честное слово, что идет на Сергиевскую в последний раз, но один ласковый взгляд Сусанныи -- и честное покатиловское слово таяло, как снежинка, упавшая в воду.   В четыре года Сусанна сделалась еще лучше, чем была раньше; в этой оригинальной красоте годы раскрывали только новыя чары. Теплоухов бывал у Доганских попрежнему и попрежнему молчал, как пень. Молодой Зост сделался своим человеком, хотя держал себя с большим тактом. Это была холодная, эгоистичная натура, с тем особенным закалом характера, который неотразимо действует на женщин. Чарльз часто бывал дерзок и груб с Сусанной, но она выносила от него все и готова была лизать его руки, как собачонка. Для Покатилова все здесь составляло неразрешимую загадку, и он мог только удивляться, как могли переносить всю эту комедию Доганский и Теплоухов, и наконец зачем он сам, Покатилов, является в этот проклятый дом.   Между тем Сусанна держала себя с Покатиловым, как со своим человеком, и за эту опасную близость подвергала его иногда чисто-инквизиторским пыткам: она заставляла его редактировать свои записочки к Чарльзу, заставляла терпеливо выслушивать свои безконечныя излияния по поводу удивительных достоинств удивительнаго молодого человека, повторяла пред ним весь тот сумбур чувств и мыслей, который душил ее, и так без конца. Они вместе обманывали Доганскаго и Теплоухова, вместе лгали, и Сусанне доставляло особенное удовольствие ставить и себя и Покатилова в самыя нелепыя и опасныя положения.   -- Если вы меня действительно любите,-- повторяла Сусанна несколько раз Покатилову,-- то для вас мое счастье должно быть дороже всего -- так? Вы даже должны меня постоянно благодарить за свое тайное счастье, которое я могла бы разрушить одною минутой снисходительности. Ведь всякое счастье заключается в неудовлетворенном желании, в самом процессе достижения известной цели, и чем больше препятствий на этом тернистом пути, тем выше счастье; вот я и хочу сделать вас самым счастливым человеком в мире. Жаль, что вы не пишете стихов, а то у вас в руках все средства сделаться, по меньшей мере, вторым Гейне. Я не гоню вас, и пользуйтесь этим. Одним словом, я, кажется, сделала все, чтобы не подвергать испытаниям ваш характер, и могу поручиться только за одно: что бы со мной ни было, я никогда не решусь разбить ваше счастье. Ну, перестаньте делать такое глупое, трагическое лицо. Это совсем уж не идет умному человеку, который, прежде всего, должен быть философом! Не правда ли?   -- Совершенно верно, но только черезчур великодушно, Сусанна Антоновна. Вы даже пощечину даете, как какую-то милостыню.   В обществе Доганской Покатилов никогда не мог выдерживать характера и быстро переходил от одного настроения к другому: если был он с ней один, прикидывался равнодушным, шутил, пускался в откровенность, в обществе Чарльза делался неестественно вежливым, при Доганском разсказывал глупые анекдоты, при Теплоухове напускал на себя необыкновенную солидность, а при oncl'е или Нилушке держал себя с преувеличенною фамильярностью и даже позволял себе некоторыя дерзости. Сусанна все это замечала, конечно, и только улыбалась глазами, а в крайнем случае делала вид, что совсем не замечает Покатилова, и последний обязательно надувался, смолкал и уходил.   -- Какой он смешной, этот Покатилов!-- смеялась Доганская каждый раз после такой немой размолвки.-- Не правда ли, Николай Григорьевич?   -- Гм... пожалуй,-- соглашался oncle.-- Я не желал бы быть на его месте, Сусанна Антоновна.   -- И вы туда же? Вот, подумаешь, какое фамильное геройство!   Несколько раз случалось так, что Покатилов ловил пристальный взгляд Сусанны, обращенный на него, и она каждый раз смущалась, как пойманный школьник. Что значили эти пристальные взгляды? Покатилов отлично мог припомнить день и час, когда это было: один раз они сидели в столовой, когда Нилушка чуть не подрался с Богомоловым, в другой раз -- в ложе театра, в третий раз... О, этот третий раз Покатилов никогда не забудет: они вдвоем возвращались зимой из цирка в парных санях; Доганская целый вечер была какая-то задумчивая и грустная, а тут вдруг развеселилась. Он помнил это лицо, залитое румянцем, полузакрытые глаза, которые заставили его вздрогнуть, и эту роковую улыбку. Покатилов тихо обнял ее, она не сопротивлялась и дание наклонилась к нему на плечо, а потом точно проснулась от какого-то волшебнаго сна, отодвинулась и проговорила сурово по-английски:   -- Покатилов, вы с ума сошли!   К прежнему обществу, бывавшему у Доганских, прибавилось только несколько смешных старичков с громкими именами. Эти старцы обыкновенно приезжали утром, и Сусанна принимала их с неестественною любезностью.   -- Наши новые друзья!-- коротко рекомендовал Доганский со своею странною улыбкой.-- Роман Ипполитыч! Всегда помните золотое изречение: "Господи, избавь меня от друзей, а с врагами я сам справлюсь".   Oncle заметно постарел и все поднимал свои крашеныя брови, когда встречался с Покатиловым.   -- Ты что-то хочешь мне сказать?-- несколько раз спрашивал его Покатилов.-- У тебя такой странный вид!   -- Нет... так. Это от старости.   За четыре года мужчины все заметно постарели и удивлялись друг другу, конечно, за глаза: у Нилушки образовалась лысина, у Богомолова явились два вставных зуба, Доганский сделался совсем серый, Покатилов пополнел, и в его красивых глазах все чаще и чаще стало появляться усталое выражение. Это еще не была старость, но дело уже шло не к молодости, как говорила Улитушка.   Всего удивительнее было то, что Покатилов часто прямо от Доганских отправлялся на Моховую к Бэтси. Она больше уже не давала уроков у Зоста, с которым разошлась из-за Чарльза: старик узнал через кого-то, что сын познакомился с Сусанной через Бэтси, и сделал гувернантке горячую сцену. Бэтси чувствовала себя виноватой перед этою семьей и постоянно укоряла себя за сделанное преступление. С Юленькой она тоже не занималась, потому что не могла видеть Калерии Ипполитовны. Теперь англичанка занималась переводами из английских газет для "Севернаго Сияния" и этим существовала. Она попрежнему жила в номерах Баранцева и оставалась все такою же чистенькой и щепетильной.   Визиты Покатилова положительно отравляли существование Бэтси. Это был решительно невозможный человек, приводивший Бэтси в отчаяние: придет, сядет на диван, схватится за голову и по целым часам надрывает душу Бэтси своими жалобами.   -- Я дрянной человек, но это мне дает возможность, Бзтси, еще лучше оценить твою чистую душу,-- говорит невозможный человек.-- Сознаю, что я мучу тебя... а разве я сам не мучусь? Да, я виноват, кругом виноват, но что я получил за свою вину? Эта Сусанна совсем сумасшедшая женщина, Бэтси. Я часто ненавижу и проклинаю ее, но меня неудержимо тянет к ней... Я все ей прощу, все извиню, даже собственное унижение, хотя у меня часто является желание задушить ее. Все равно, я плохо кончу!   Бэтси слушала эту безумную исповедь обыкновенно молча и ни одним движением не выдавала своего душевнаго состояния. Один момент душевной слабости, и она опять свяжет себя с этим страшным человеком. Часто ей делалось жаль Покатилова, он был не злой человек по душе и всегда так умел угодить в тысяче тех мелочей, которыя особенно ценятся женщинами, но Бэтси делала суровое лицо и молчала, как убитая.   -- Мне иногда снится вот эта самая комната,-- вслух мечтал Покатилов.-- Да, снится тихое и хорошее счастье, мне вдруг делается до слез жаль вот всех этих мелочей, к которым привык глаз и с которыми связано столько хороших воспоминаний. Я долго плачу во сне, а настает день, и я опять чувствую себя, как пьяница, который не может отказать тебе в первой рюмке. Если бы ты знала, Бэтси, что значит носить в душе постоянный ад!   Раз Покатилов вошел с сияющим лицом и торжественно заявил:   -- Ах, Бэтси, Бэтси, они уже ссорятся, и он больше не любит Сусанны. Да, я слышал своими ушами, как она укоряла его в чем-то, потом грозила, затем плакала,-- словом, все происходит в надлежащем порядке. Мальчик образумился...   -- Я была бы совсем счастлива, если бы этот мальчик образумился,-- проговорила Бэтси с волнением.-- Он лежит на моей совести.   -- Да, да, это ты, Бэтси, подвела его, т.-е. устроила все моя любезная сестрица, а ты только разыграла некрасивую роль. Ах, Бэтси, я четвертый год разыгрываю ту же самую дурацкую роль. На-днях, например, Сусанна посылала меня разыскивать Чарльза по всему городу и не велела без него показываться на глаза... ну, и нашел. Притащил мальчишку на Сергиевскую чуть не за уши... Скажи, ради Бога, на что это похоже?.. Да ведь я первый ни за что не поверил бы подобной нелепости, если бы не проделал ее собственными руками!   -- Я, Роман Ипполитыч, могу посоветовать вам только одно,-- говорила Бэтси.-- Как я слышала, Сусанна начинает обделывать какия-то дела...   -- Это ты про гнилых старичков?   -- Да... Собственно, тут сам Доганский что-то затевает. Может-быт, и неправда...   -- Э, тут все может быть, Бэтси! Этого Доганскаго сам чорт не разберет.   Каждый раз, когда Покатилов уходил, Бэтси провожала его печальными глазами: ей было жаль, что он погибает. Самые успехи для таких людей приносят только несчастье.   Бедной англичаночке приходилось вообще не легко, и она каждый день с тяжелым чувством развертывала свежий номер "Севернаго Сияния", где печатались и ея переводы из иностранных газет. Между газетными строчками притаилось и ея одинокое горе, которое она как-то связывала с этою проклятою газетой. Единственным утешением для нея были приходившие ж ней газетные старички, как Бэтси называла про себя капитана Пухова и Симона Денисыча. Они всегда относились к ней с таким вниманием и так заботились чем-нибудь угодить или развлечь.   -- Вы у нас, Лизавета Ивановна, на дочернем положении,-- обяснял капитан со своею обычною галантностью.-- Да-с. Я всегда думаю о вас в этом направлении: была у меня дочь, потерялась, а потом опять нашлась.   Газетные старички приносили сюда все, что у них накипало на душе, и Бэтси знала отлично малейшия подробности закулисной жизни "Севернаго Сияния" и все тайны номеров Квасовой. Разболтавшись, друзья переглядывались и мысленно обвиняли один другого в невоздержности на язык. Через них Бэтси знала все, что делалось в редакции. Всего умилительнее было то, что и капитан и Симон Денисыч считали себя настоящими заправилами газеты и говорили о ней "мы".   -- Вот летом нам хорошо!-- обяснял Симон Денисыч, попивая кофе.-- Тогда уж никто не будет нам мешать: вся газета в наших руках. Все разбегутся, потому что им ведь все равно, а мы с капитаном все дело орудуем...  

II.

   Может-быть, нигде не идет время так быстро, как в Петербурге, т.-е. идет быстро для людей, которые ничего не зарабатывают, а проживают свои последния крохи. Время точно существует для того, чтобы напоминать, когда платить за квартиру, когда швее, прачке, горничной, швейцару. Проживающий крохи только удивляется, в какую прорву плывут деньги, в руки взять нечего, а между тем деньги тают, как вешний снег. Кажется, лишних денег никуда не бросали, наконец позволяли себе только самое необходимое, даже отказывали во многом, и все-таки в конце концов дефицит растет, как незаштопанная прореха. А праздники? Что может быть хуже для такого проедающагося человека этих проклятых петербургских праздников? Особенно солоно достаются Рождество и Пасха, когда, с одной стороны, вся публика, как угорелая, набрасывается на праздничныя покупки, а с другой -- на эту же публику накидывается целая орава голодных ртов: просит на чаек дворник, просит кухарка, лакей, почтальон, пожарные, городовые, разсыльные, капельдинеры, разныя приживалки, кучера,-- словом, нет конца-краю этому прошению, а не дать -- неудобно. Эти маленькия люди сумеют насолить при случае, а главное, неприятно видеть, как они начинают терять к вашей особе всякое уважение.   В течение четырех лет, которыя прожила Калерия Ипполитовна в номерах Квасовой, она испила эту чашу до дна и под конец даже при мирилась со своим пассивным положением, но на сцену выступили новыя злобы, требовавшия новых денег, расходов и хлопот. Иногда Калерии Ипполитовне начинало казаться, что она только вчера приехала в этот промятый Петербург, так эти четыре года были скомканы в какую-то безобразную массу, точно она все время провела где-нибудь на вокзале в ожидании поезда и все оназдывала взять билет, или ее оттирали именно в тот самый момент, когда она уже заносила ногу на подножку вагона. А публика приезжала и уезжала, предоставляя Калерии Ипполитовне приятную обязанность платить "чайки" за свое толканье среди торопливых людей. Особенно ей тошно делалось перед Пасхой, когда Петербург принимал самый праздничный вид и все магазины, лавки и лавчонки были запружены покупающею для праздника публикой. Кроме чисто-праздничных покупок, это время совпадало с заготовлением летних костюмов, с наймом дачи, с тяжелыми воспоминаниями о том, что когда-то это время так же радовало ее, как теперь радует всех других. В душе поднималась тяжелая и тупая боль, а потом делалось как-то решительно все равно; это новое состояние просто пугало Калерию Ипполитовну, и она часто думала про себя, уж не сходит ли она с ума. Она и на себя начинала смотреть как-то издали и со стороны, как смотрят в зеркало, когда хотят разсмотреть себя во весь рост. Иногда Калерии Ипполитовне делалось как-то смешно, когда она перебирала в голове длинный ряд перенесенных неудач: свои безполезныя хлопоты у влиятельных покровителей, как князь Юклевский, барон Шебек и Андрей Евгеньич, а чего-чего ни делала только Калерия Ипполитовна, чтобы встать на ноги: и на бедных жертвовала в один очень влиятельный аристократический комитет, и с кружкой ходила собирать пожертвования в пользу славян, и в спиритических сеансах принимала участие, наконец даже втерлась в какую-то аристократическую религиозную секту. Все это делалось для того, чтобы, во что бы то ни стало, выбиться из своего положения и войти в какой-нибудь из хороших столичных кружков, но все ея усилия оказывались напрасными: сначала дело шло как будто ничего, в ней принимали участие, знакомились, а в конце концов она опять чувствовала себя чужою и лишнею и должна была стушевываться незаметным образом. Если кто действительно делал что-нибудь для нея, так это один Доганский, которому она платила за его услуги самого черною неблагодарностью, а между тем Доганский совал Симона Деписыча и в банки, и в акционерныя компании, и в какия-то промышленныя предприятия, и даже на биржу. На работу мужа в "своей" газете и на свою жизнь в номерах Квасовой Калерия Ипполитовна смотрела, как на что-то временное и случайное, что только пока, между прочим.   Симон Денисыч с величайшею охотой брался за всякое новое место и каждый раз непременно находил, что именно это место точно нарочно для него создано, но проходило два-три месяца, и он по-добру, по-здорову должен был бросать службу. Сначала Калерия Ипполитовна сердилась, делала страшныя сцены, кончавшияся мигренью, плакала, но потом стала относиться к мужу с молчаливым презрением. В последний раз Симон Денисыч потерял место в какой-то компании рыбопромышленников и явился домой с таким убитым видом, что даже Калерии Ипполитовне сделалось его лгал.   -- Опять неудача?-- спросила она, напрасно подыскивая, что бы сказать ему утешающее или ласковое.   Этот простой вопрос заставил Симона Денисыча совсем растеряться; он посмотрел на жену какими-то испуганными глазами, провел рукой по своей лысине и глухо проговорил:   -- Стар я стал, Леренька, и... и... и глуп!   Последнее слово он выговорил с величайшим трудом, точно оно засело у него в горле, закрыл лицо руками и тихо всхлипнула.   -- Simon, что с тобой? Ты нездоров?-- с участием спрашивала Калерия Ипполитовна, неприятно пораженная этою мелодраматическою сценой.   -- Нет, ничего. Я я вот что скажу, Леренька: ничего я не понимаю в нынешних делах. И люди какие-то особенные... новые люди, одним словом. А я не могу, Леренька... нужно кланяться, подделываться, торговать совестью, вот что везде нужно, а я стар и устал. Мне очень тяжело бывает иногда, и я часто думаю, как хорошо было бы умереть.   -- Что же мы будем делать?   -- Мне все равно, Леренька. Уедем куда-нибудь.   -- Ну, уж это вздор! Нужно только потерпеть и не терять энергия. Андрей Евгеньич недавно был у maman и обещал...   Калерия Ипполитовна, против воли растроганная слезами мужа, старалась утешить его, как ребенка, и принялась повторять в сотый раз свои планы и предположения, в которые больше и сама не верила. Ей просто хотелось успокоить беднаго старика, к которому она чувствовала теперь большую нежность, и Симон Денисич действительно успокоился, успокоился гораздо скорее, чем предполагала Калерия Ипполитовна. Вышла опять жалкая детская сцена, и теперь Калерию Ипполитовну душила глупая радость мужа, который принялся мечтать вслух разныя глупости.   -- А у меня есть один проектец, Леренька,-- говорил он, бегая по комнате маленькими шажками.-- Это уж последний... Ты только не сердись на меня, Леренька!   -- Да говори, пожалуйста, без этих глупых предисловий.   -- Я... то-есть меня приглашает к себе Роман... это только одно предположение, Леренька, и ты, ради Бога, не сердись. У него есть место заведующаго политическим отделом... то-есть я хочу сказать, что я окончательно желаю посвятить себя журналистике. Тебе это может показаться немножко странным, но ведь такое время, Леренька, нужны люди...   -- Что же, и отлично... Я ничего не имею против твоих литературных работ, только оставь меня в покое и никогда и ничего не смей мне говорить о своей службе, как и о газете Романа.   Мостов принял это милостивое разрешение за чистую монету и горячо поцеловал руку жены, так что Калерия Ипполитовна еще раз с душевною болью должна была убедиться в глупости своего мужа и окончательно махнула рукой. Конечно, все, что происходило в семье, все эти неудачи и треволнения оставались строжайшей тайной, и Калерия Ипполитовна оставалась по наружному виду все такою же Калерией Ипполитовной, которая держала себя всегда с большим гонором и относилась ко всем другим жильцам номеров Квасовой свысока. Она также при каждом удобном случае делала замечания Зинаиде Тихоновне, постоянно ссорилась со швейцаром Артемием и считала своим непременным долгом повторять всем и каждому, что они здесь только временно и не могут поручиться, что не уедут завтра же, если позволит здоровье Симона Денисыча. Свои неудачи она хоронила у себя дома и была уверена, что никто даже не подозревает горькой истины, а всех меньше, конечно, жильцы номеров Квасовой, эти жалкие "короли в изгнании", как она называла их про себя, повторяя определение капитана.   Но все-таки Калерии Ипполитовне подчас делалось ужасно грустно, именно, когда на нее наваливалось это чувство равнодушия ко всему; и вот в одну из таких тяжелых минут Калерия Ипполитовна как-то машинально отправилась с визитом к Зинаиде Тихоновне. После она сама не могла понять, как это могло случиться, но это так: она, Калерия Ипполитовна, первая сделала визит этой кронштадтской мещанке. Зинаида Тихоновна была тоже крайне удивлена появлением Калерии Ипполитовны в ея двух комнатах и не знала, как ей принять гостью.   -- А я к вам зашла сказать, Зинаида Тихоновна, что мы, во всяком случае, уедем с первым пароходом,-- каким-то равнодушным тоном проговорила Калерия Ипполитовна, занимая на диване самое парадное месго_:.--Мы не пропустим этой навигации, поэтому необходимо... я сочла долгом предупредить вас относительно квартиры...   -- Хорошо, хорошо. У меня есть на примете один господин,-- соглашалась Зинаида Тихоновна, внимательно разсматривая свою гостью, и даже подумала про себя: "Ох!.. должно-быть, она того... с мухой!"   Калерия Ипполитовна действительно держала себя настолько странно, что подозрения Зинаиды Тихоновны имели некоторое основание. Начать с того, что пришла она в такое несообразное время, когда в гости никто не ходит, именно сейчас после обеда, когда Зинаида Тихоновна любила соснут часок-другой, и притом просидела, не вставая с места, битых часов пять. Принять гостью "по-благородному" Зинаида Тихоновна, конечно, умела и вся разсыпалась в самом политичном разговоре: пожалела капитана, ядовито отозвалась о "своей газете", наговорила целую кучу о человеческой неблагодарности, интригах и подлости.   -- Уж не сварить ли кофейку?-- предлагала хозяйка, окончательно входя в свою роль.-- Я бы живою рукой...   -- Пожалуй,-- равнодушно согласилась Калерия Ипполитовна.   -- А кстати я вам и средство от мигрени скажу... Мне одна знакомая чиновница-старушка по секрету его передала... и какое простое средство!.. Докторам-то хоть сколько плати, они и способа не скажут...   Чтобы удивить гостью вполне, Зинаида Тихоновна вытащила самой необыкновенной формы старинный серебряный кофейник, устроенный так, что неопытный человек непременно принял бы этот кофейник за какой-нибудь прибор для опытов по физике. Хитрая штучка, конечно, была приобретена при случае, о чем Зинаида Тихоновна и разсказала, пока возилась с кофейником. Средство против мигрени оказалось очень незамысловатым: в крепкий черный кофе опускался кружок свежаго лимона и вливалась небольшая рюмка коньяку.   -- Я иногда сама лечусь этим средством,-- обясняла Зинаида Тихоновна, приготовляя целебный напиток.-- И отлично действует: по моей комплекции в сон вгоняет.... Для этого случая я всегда финь-шампань держу. Да...   Калерия Ипполитовна нашла, что, действительно, средство не дурно, и обещала непременно его попробовать при первом же припадке мигрени.   -- А ведь я слышу, как вы мучаетесь этою самою мигренью,-- распиналась Зинаида Тихоновпа.-- И сколько раз хотела вам предложить, да как-то все не решалась... Чужие-то люди, Калерия Ипполитовна, всегда больше пожалеют, чем свои. Вот у вас и братец есть и дядюшка, а много ли вы от них внимания-то видите, а вот я всегда вас жалела: все-то вы хлопочете, везде-то вы сами, ну как тут мигрени не быть? А мужчины это разве могут понимать? Взять хоть вашего-то братца, Романа Ипполитыча... Конечно, он теперь большой человек и в капитале скоро будет, а вот настоящаго родственнаго чувства в нем и нет. Ох, нехорошо что-то разсказывают про Романа-то Ипполитыча, сударыня, хотя, конечно, из зависти больше болтают: очень уж он к той-то, к Доганской, то-есть, подвержен, можно сказать даже, совсем в отсутствие ума впадает. И она им тоже вот как крутит: ни настоящаго привету ни настоящаго отказу, а так... тянет только...   -- Сам виноват...   -- Вот уж истинную правду сказали, Калерия Ипполитовна, именно сам виноват... А жаль: такой умный человек и вдруг точно оступился. Эти мужчины, Калерия Ипполитовна, все на один фасон, как двугривенные.   Дамы долго просидели за кофейником, наговорились, и знакомство завязалось: Калерия Ипполитовна нашла, что Зинаида Тихоновна совсем не так глупа, как можно было бы предполагать, а Зинаида Тихоновна сделала приятное открытие, что Калерия Ипполитовна совсем уж не такая гордячка, как ее прославляли все жильцы, а только держала себя по-настоящему. Отчасти Калерию Ипполитовну тянуло к Зинаиде Тихоновне следующее обстоятельство: уроки Юленьки с Бэтси кончились, и упрямая англичанка видимо избегала бывать у Мостовых, так что Калерия Ипполитовна по получала теперь прямых сведений обо всем, что делается у Доганских; между тем Зинаида Тихоновна знала о них ей одной известными путями решительно все, тем оставалось только воспользоваться, благо Зинаида Тихоновна была слабенька на язычок. Входя в комнату Зинаиды Тихоновны, Калерия Ипполитовна чувствовала себя точно на телеграфной станции, соединявшей ее тысячью невидимых проволок с редакцией "Севернаго Сияния", с квартирой Доганских и вообще с тем миром, который ее так интересовал. Эти визиты сначала делались под разными предлогами: спросить что-нибудь, посоветоваться, где купить хороших ниток, а потом знакомство повелось уже запросто, причем немаловажную роль играло изобретенное старушкой-чиновницей лекарство от мигрени. Случалось как-то так, что и хозяйка и гостья страдали припадками этой болезни в одно время, поэтому и лечиться вместе было веселее. Попивая кофе с коньяком, дамы заметно краснели, делались откровеннее и вообще недурно коротали быстротечное время. Калерия Ипполитовна нашла, что это заветное средство действует отлично не только от мигрени, но прогоняет и то страшное чувство апатии и равнодушия, которое так ее пугало.   -- А та, Сусанна-то Антоновна, на все фасоны пошла,-- сообщала Зинаида Тихоновна своей приятельнице.   -- Какие фасоны?   -- Как же... С Теплоуховым-то у ней того, не совсем ладно: глуп он свыше меры, а тоже не слепой. Этот англичанин тут замешался... Ну, не сегодня-завтра, а Теплоухов ненадежен, пожалуй, и сбежит. Вот Доганский и завел новых знакомых, старичков разных, которые падки на женскую-то часть...   Разговор происходил в описываемое нами время, т.-е. вскоре после русско-турецкой войны. Дамы беседовали за кофе. Зинаида Тихоновна за это время заметно пополнела, Калерия Ипполитовна тоже пополнела, но обрюзгла, подбородок отвис жирною складкой, углы рта опустились, на носу просвечивали тоненькия красныя жилки, глаза смотрели с какою-то тупою сосредоточенностью, а в волосах уже серебрилась седина, точно голова была посыпана первым осенним снегом. Обе дамы сидели в самых непринужденных позах, как люди, приготовившиеся побеседовать по душе.   -- Смотреть на них, так даже как будто ничего не разберешь,-- продолжала Зинаида Тихоновна.-- Как будто и Теплоухов на прежнем положении у Сусанны Антоновны, и как будто англичанин этот сильно касается, и как будто англичанин-то пошел уж на удаление. Мужское дело: свое получил вполне -- и бежать. А мне то удивительно, Калерия Ипполитовна, что разве не стало в Петербурге-то красавиц-женщин, каждый год однех французинок сколько навезут; такия красивыя мерзавки, а вот поди же, Сусанна Антоновна всех перешибла своею красотой... Невероятность какая-то. А эти старички-то почище Теплоухова будут, и Сусанна Антоновна через них большия дела обделывает: за ум схватилась.   Калерия Ипполитовна торжествовала, слушая болтовню Зинаиды Тихоновны: все выходило так, как она предполагала. Сусанна увлеклась этим мальчишкой и теперь делает одну глупость за другой. О, как все женщины похожи в своих слабостях и без конца повторяют одна другую. Пусть же Сусанна помучится, а когда потеряет красоту, ее выгонят на улицу, как старую клячу. Теперь она теряет Теплоухова, а на старичков -- плохая надежда, да ниже этого женщине и опуститься нельзя; женщина может ошибаться, делать глупости, но служить приманкой для выживших из ума развалин -- нет, это последняя ступенька возможнаго унижения.   -- Чего же Доганский-то смотрит?-- спрашивала Калерия Ипполитовна.   -- Чего ему смотреть-то, если он сам подводит к жене этих старых чертей. Теплоухова потеряла, ошибочка есть с англичанином, а тут уж не погневайся, матушка. Разговоры-то у него короткие, у Юрия Петровича: возьмет веревку, да и удавит. Такой уж человек особенный... Ведь он Сусанной только и держится. Может, и напрасно это болтают, Калерия Ипполитовна, а только много их, таких-то мужей... Да, и барышни нынешния, ежели разобрать, тоже мое почтение, побольше нас с вами знают.  

III.

   -- Я вполне довольна Julie,-- с твердостью повторяла maman Анна Григорьевна.-- Эта девушка получила твердое воспитание и, надеюсь, совсем застрахована от тех глупостей, которыя губят других женщин. Если бы я знала сотую часть того, что знает Julie, то... ну, да об этом теперь немного поздно толковать!   Юленька за эти четыре года совсем выросла и превратилась в настоящую барышню, она "выровнялась" раньше своих лет, как говорила старая Улитушка. Юленька не была красавицей, как это она и сама знала, но в ней было что-то такое "бабушкино", как уверял oncle: средняго роста, худощавая, но крепкая, с решительными движениями и задумчивым дерзком лицом, она умела быть заметной. Всего лучше у Юленьки были умные, большие глаза и характерный разрез рта. Одевалась она всегда в темное, волосы зачесывала гладко, немного по-старушечьи, питала отвращение к бантикам и кружевам, но имела настоящую слабость к хорошим перчаткам, обуви и тонкому, дорогому белью. В своих темных платьях она походила на монахиню, и это придавало ей известный шик и тонкую пикантность. По складу характера Юленька была спокойная и серьезная девушка; она по целым дням лежала с книгой в маленьких бабушкиных комнатах или уезжала на "конке" к Египетскому мосту, т.-е. к oncl'ю, и под его руководством проходила высшую школу спортсменства. Лошадей она любила до страсти и оставляла их только для новых французских книжек, на которыя абонировалась у Мелию. Из-за этих французских книжек у Калерии Ипполитовны вышла первая история с дочерью. Она застала ее раз с томиком сочинений Ришпэна и сделала ей строгий выговор.   Юленька выслушала мать совершенно спокойно и самым обыкновенным тоном проговорила:   -- Какая у тебя, maman, странная манера вечно читать наставления... Можешь успокоиться: я читала много в этом роде, как, вероятно, читала и ты.   -- Несчастная!-- патетически воскликнула Калерия Ипполитовна и сейчас же полетела к maman поблагодарить ее за "твердое" воспитание внучки.   -- Мне остается только пожалеть бедную June,-- язвительно ответила Анна Григорьевна:-- она не виновата, что несправедливая судьба послала ея такую глупую мать.   Калерия Ипполитовна, когда дочери исполнилось семнадцать лет, возымела намерение вывозить ее в свет, но Юленька воспротивилась этому настолько энергично, что настаивать было безполезно.   -- Что я "там" буду делать?-- спрашивала она опешившую maman.-- Очень интересно разыгрывать из себя какую-то западню для доверчивых молодых людей в шестьдесят лет. Нет, maman, ради Бога, избавьте меня от этой жалкой роли: я не настолько красива, чтобы на меня польстился богатый жених, а за беднаго я сама не пойду, следовательно нечего напрасно терять время.   -- Однако чем же ты желала бы быть, Julie?-- спрашивала несколько раз Калерия Ипполитовна.   -- Я?.. А вот чем: так как у меня нет миллионнаго приданаго, то я желала бы быть такою балериной, как Радина или Соколова, а еще лучше наездницей в цирке.   -- Ты говоришь серьезно, Julie?   -- Совершенно серьезно, maman.   Всего лучше чувствовала себя Юленька в холостой квартире oncl'я или когда ходила с ним в театр; они обыкновению занимали ложу только вдвоем и проводили время очень весело. С Калерией Ипполитовной Юленька бывала в театре только по крайней необходимости, когда уже никак нельзя было отказаться; она точно стыдилась матери и отца, чего, впрочем, и не скрывала, т.-е. собственно даже не стыдилась, а относилась к ним лак-то свысока.   К молодым людям Юленька была более чем равнодушна и не выказывала ни малейшаго стремления к приобретению "предмета" на институтский манер. Только один раз, когда ей было лет семнадцать, Юленька, категорически потребовала от oncl'я, чтобы тот ей непременно достал "студента". Найти такового было не трудно, и Юленька усердно занималась с ним математикой два месяца, а потом, соскучилась и дала студенту отставку. Это был какой-то медик, носивший всклоченные волосы, длинные сапоги и плэд, держал себя порядочным волком и раз чуть не подрался с Анной Григорьевной, возымевшей благочестивое намерение познакомить этого юношу с творениями Ѳомы Кемпийскаго.   Отношения Юленьки к Доганскому, который очень часто бывал у Анны Григорьевны, носили самый неровный характер: то она совсем не замечала этого "стараго друга", как называл себя Доганский, то наблюдала его втихомолку по целым часам, то, наконец, начинала его сторониться и вообще, кажется, только в присутствии этого человека теряла свое обычное ровное расположение духа и делалась такою неестественной, чем немало огорчала Анну Григорьевну.   Доганский, конечно, не мог не замечать этого и, в свою очередь, делался неестественным: старался показать себя умным человеком., высказывал остроты и даже начинал говорить о нравственности.   -- Подозревает Julie что-нибудь или нет?-- несколько раз спрашивал Доганский Анну Григорьевну.   -- Кажется, подозревает, но от нея ничего не добьешься: Julie скрытна, как обезьяна... Надеюсь, что при том твердом воспитании, какое мы ей дали, никакое открытие ея не убьет.   -- Да, но все-таки... она еще девушка и многаго не может понимать...   -- Послушайте, что это вы начинаете сентиментальничать, как какая-нибудь выжившая из ума старушонка?-- обрезала Анна Григорьевна своего сротежэ.-- Вот еще новость: девушка!   Раз весной, в тот промежуток, когда столичная публика еще не успела разехаться по дачам, Юленька каталась с oncl'ем верхом. День был теплый и светлый, и они обездили почти все острова. От скорой езды и свежаго воздуха Юленька разгорелась самым здоровым румянцем и была в самом отличном настроении духа; ездила она отлично, хотя не выдерживала характера и своею горячностью портила лошадь. Oncle был записной ездок и сидел в седле, как вылитый вместе с лошадью; он молодел в такия прогулки на десять лет и испытывал истинное наслаждение, что может передать внучке хотя ничтожную часть своих талантов.   Лошади устали, и oncle предложил проехать шагом по широкой береговой аллее, которая на Елагином от моста ведет к point'у.   -- Теперь море великолепно.-- говорил старик, снимая шляпу, чтобы вытереть платком потный лоб.-- Кстати посмотрим, как наш яхт-клуб отличается: скоро будет гонка на гичках, и теперь идут экзерсиции.   -- Вот чего я не понимаю -- это удовольствия сидеть, скорчившись, в узкой лодчонке и махать руками,-- заметила Юленька, гладя взмыленную шею фыркавшей лошади.-- Скакать на лошади, ехать на пароходе, даже по железной дороге -- все это понятно, но безцельно барахтаться вот в этой луже...   Юленька не успела докончить фразы, потому что их чуть не смяла показавшаяся из боковой аллеи кавалькада: впереди галопом скакала Доганская с Зостом, а за ними в некотором отдалении в безпорядке следовали сам Доганский, Покатилов и Теплоухов.   Дсганская сейчас же узнала oncle'я по лошадям и сильною рукой осадила своего скакуна какой-то необыкновенной золотой масти; oncle раскланялся с Доганской и отрекомендовал свою внучку, которая пристально разсматривала Сусанну с ног до головы.   -- Вот вы какая,-- как-то задумчиво протянула Доганская, долго не выпуская руки Юленьки из своей.-- А я так много слышала о вас от Юрия... мы так давно не видались с вами.   -- И мне тоже очень хотелось взглянуть на вас,-- засмеялась Юленька, сдерживая танцевавшую под ней лошадь.   -- Вот и отлично, Юленька... Извините за фамильярность: я так привыкла вас называть про себя. Вы... на pointe? Поедемте вместе...   Юленька не видала Сусанны лет семь, т.-е. не видала так близко, как теперь, и нашла, что это была совсем другая женщина, ничего общаго не имевшая с тою черномазою Сусанной, которая жила у них в Заозерском заводе. Вместе с этим, Юленька почувствовала, что Сусанна красивее ея и лучше сидит в седле. На молодого Зоста она не обратила особеннаго внимания, как вообще не интересовалась молодыми людьми.   Дамы поехали впереди, и Сусанна заговорила, наклоняясь в седле к Юленьке:   -- Julie, а что вы скажете, если бы я предложила вам сейчас же отправиться ко мне?.. Я знаю, что это будет неприятно вашей maman, но я так соскучилась о тебе, голубчик... Нам ведь нечего делить с тобой... да?   -- Нет, когда-нибудь в другой раз...   -- Знаешь, мне ужасно хочется обнять тебя и расцеловать,-- продолжала Сусанна, не слыхав ответа Юленьки.-- Прогоним этих мужчин и поедем одне, или лучше пусть oncle проводит нас до Сергиевской, а потом мы и его спровадим.   -- Зачем?-- сухо спросила Юленька, выпрямляясь.   -- Да так... мне нужно вас... тебя видеть. Повернемся минуточку на point'е и полетим домой, т.-е. ко мне.   Доганская в своей светло-серой амазонке из китайскаго шелка и такого же цвета низеньком цилиндре с вуалем была очень оригинальна, особенно рядом с очень скромно одетою Юленькой. Кавалеры и дамы образовали очень живописную группу на point'е, где теперь никого не было; Покатилов спросил Юленьку о здоровье grande-maman и maman просто и показался ей таким скучным и вялым. Впрочем, она его давно не видала.   -- Находишь, что я постарел?-- спросил Покатилов, поймав взгляд племянницы.   -- Да... желала бы сказать тебе комплимент, Роман, но боюсь обидеть тебя излишней откровенностью.   -- А вот я могу быть с тобой откровеннее, Julie,-- с улыбкой ответил Покатилов, задетый немного за живое.-- Ты сегодня очень мила...   -- В присутствии Сусанны я не могу гордиться и этим... да? Не желаете ли что-нибудь передать maman, то-есть моей maman?   Покатилов ничего не ответил и только с улыбкой посмотрел на бравировавшую Юленьку таким торопящим, измученным взглядом, что той стало даже немного неловко.   К Сусанне Юленька, однако, не поехала, а только пообещала быть у ней на-днях, когда она будет совершенно одна.   -- Это вы смастерили эту "неожиданную" встречу?-- строго спросила Юленька oncl'я, когда они вдвоем возвращались с островов.   -- То-есть... Что ты хочешь сказать этим? Я тут не виноват ни душой ни телом. Клянусь тебе, что это была совершенная случайность. Ты обещала, кажется, Сусанне быть у ней на-днях?   -- Да, обещала, и вы проводите меня.   Oncle что-то проворчал про себя и поднял свои могучия плечи.   -- Что же тут особеннаго?-- спрашивала Юлепька совершенно спокойно.-- Ведь я бываю же у тебя... Доганский бывает у grande-maman.   -- У меня -- это другое дело... Собственно, я ничего не имею, а просто спросил. Нужно сказать твоей maman, по крайней мере...   -- Ну, это совершенно лишнее!-- резко ответила Юленька.-- Вы все тут перессоритесь между собой, а я буду виновата во всем... А какая Сусанна красивая, нет, красавица... не правда ли?   -- Гм... д-да... то-есть в своем роде, пожалуй, и красавица.   -- Если бы я была мужчиной, я никому не отдала бы такой женщины...   -- Д-да.. гм...   -- А впрочем, это слишком глупая и скучная история: "он" и "она"... Ты поступил благоразумнее других, оставшись старым холостяком.   -- Гм... д-да...   Юленька сдержала слово и в сопровождении oncl'я отправилась к Доганской, которую предупредила о своем визите за день. Сусанна встретила гостей в передней и горячо расцеловала Юленьку из щеки в щеку; она была одета с тою дорогою простотой, с какою одеваются только очень богатыя женщины, Юленька в своем темном платье среди богатой обстановки казалась, действительно, монахиней, но именно это и привело Сусанну в неподдельный восторг.   -- Oncle! Вы, голубчик, отправляйтесь в бильярдпую, вас ждет Евстафий Платоныч!-- выпроваживала Сусанна oncl'я.-- А мы с Юленькой поболтаем одне: я не велела никого принимать.   -- Все это прекрасно!-- соглашался oncle, разставляя широко ноги.-- Но вы не забывайте, Сусанна Антоновна, что человеческое терпение имеет свои границы...   -- Это вы относительно еды... да?.. Ну, отивавляйтесь в буфет, там все найдете...   Сусанна принималась несколько раз обнимать Юленьку и прижимала еи голову к своей щеке. Пока Юленька разглядывала окружавшую ее роскошь, Сусанна без устали болтала, как умеют болтать женщины, встретившияся после долгой разлуки. Юленька должна была переменить несколько мест, потому что Сусанна желала усадить ее самым комфортабельным образом,   -- Я тебя ждала, Julie, с таким нетерпением, точно ты мне родная дочь,-- шептала Сусанна, сжимая в своих руках руки гостьи.-- Это смешно для тебя, потому что ты еще ребенок... Ах, нет, ты большая, совсем большая и милая... да?.. Маленькая моя крошечка, как ты по-монашески носишь волосы... а?.. И ни одной светлой пуговки во всем костюме... Мне это нравится.   -- А ты хоть немножечко помнишь меня, Julie?-- спрашивала Доганская, не давая гостье сказать ни одного слова.-- Да?.. чуть-чуть... когда я жила у вас приживалкой. Да, я тогда была такая дрянная девчонка и ненавидела тебя, потому что завидовала. Я ведь злая была?.. А теперь ты большая и я так рада видеть тебя. Что же ты молчишь, голубчик?   -- Да вы мне слова не даете сказать, поневоле замолчишь. Во-первых, я не люблю целоваться, во-вторых, вы просто сумасшедшей какой-то выглядите, вон как накинулись на меня.   -- Да-да, какая ты недотрога! Только, пожалуйста, без "вы", милочка. А накинулась я на тебя потому, что у меня почти нет знакомых женщин, с кем я могла бы душу отвести.   -- Плохую же в таком случае находку ты сделала, Сусанна,-- суха засмеялась Юленька.-- А где Бэтси? Ведь она занималась с тобой.   -- Бэтси бывает, но она такая странная, эта Бэтси, хотя я и люблю ее. Да ведь ты же, наверное, знаешь про меня всю подноготную и поэтому великодушно избавишь от некоторых щекотливых обяснений. Oncle страшный и неисправимый болтун и, наверное, посвятил тебя во все мои тайны... да? Ну, тем лучше, моя хорошая. Ах, как я боюсь за тебя, Julie: Калерия Ипполитовна узнает, что ты была у меня, и тогда...   -- И тогда, как теперь, ничего не будет.   -- Как ничего?   -- Да так.   Сусанна посмотрела недоверчиво на спокойно улыбавшуюся Юленьку и на минуту задумалась: сухой тон неприятно поразил ее; это было для нея новостью. Ей хотелось иметь около себя теплую женскую душу, а от этой девушки веяло таким холодом.   -- Мне давно хотелось видеть тебя,-- продолжала Сусанна после небольшой паузы,-- видеть для того только, чтобы сказать тебе, что я совсем не такая дурная женщина.   -- А разве кто это говорит?   -- Да... про меня много говорят лишняго, и я часто бываю такая несчастная, если бы ты только могла понять такое состояние, Julie. Нет, лучше никогда ничего не понимать, а вот будь такая холодная и неприступная, как теперь... это лучше в тысячу раз! Таким людям только и стоит на свете жить... Вот что, милочка, ты, может-быть, хочешь есть, а я тебя душу своими разговорами.   -- Пожалуй...   -- Ну, так пойдем в столовую и будем ужинать часа три. Ты что больше всего любишь?   Сусанна хотела сказать Юленьке так много, о чем думала все эти дни, и, как бывает в таких случаях, ничего не успела сказать, а теперь этот глупый ужин, к которому непременно выползут дурак Теплоухов и oncle. Но Теплоухов и oncle были уже в столовой, где беседовали самым мирным образом за бутылкой вина.   -- Вы не знакомы?-- спрашивала Сусанна гостью, показывая глазами на Теплоухова.-- Евстафий Платоныч Теплоухов, моя старшая дочь Julie,-- отрекомендовала она Юленьку Теплоухову, который молча пожал руку "старшей дочери", чуть-чуть улыбнулся из вежливости, и так-таки ничего не сказал.   -- Мы сегодня будем кутить,-- говорила Сусанка, усаживаясь рядом с Юленькой.-- Господа, вы говорите что-нибудь между собой и оставьте нас в покое.   -- Вот это мило!-- возроптал oncle.   Юленька любила покушать основательно и теперь работала ножом и вилкой с самым серьезным видом, отвечая на сыпавшиеся на нее вопросы Сусанны с комическим лаконизмом.   -- Да ты какая-то деревянная, Julie?   -- Будешь деревянной, когда мешают есть!   Oncle хохотал от души над этою сценой, закинув свою седую стриженую голову назад; Теплоухов несколько раз внимательно вглядывался в Юленьку и даже, кажется, желал принять участие в этом разговоре, но только пожевал губами и поправил галстук. Вообще Юленька держала себя необыкновенно оригинально, и ея присутствие наполнило столовую настоящим весельем, какого в ней давно не было; собственно, Юленька не старалась никого забавлять, не подбирала остроумных слов, даже не улыбалась, но она как-то вся дышала какою-то заразительною и здоровою радостью. То ленивая и вялая по целым дням, то "лихорадочная", как сегодня, Сусанна вдруг почувствовала, что эта Юленька точно старше ея, и Сусанна улыбалась и старалась держать свою гостью за локоть. Oncle был в восторге от внучки и только удивлялся про себя, что он никогда еще не видал ее в таком настроении.   Юленька выпила полбутылки краснаго вина, вытерла губы салфеткой и, переводя дух, проговорила серьезно:   -- Теперь мне остается только поблагодарить m-r Теплоухова за приятную беседу... Что может быть лучше человека, который не мешает ближнему есть?.. Не правда ли, Сусанна?   -- Да! Евстафий Платоныч -- неоцененный человек, хотя и не без слабостей,-- задумчиво ответила Сусанна, стараясь поближе сесть к гостье.   -- Именно?   -- Очень любит, например, играть в шахматы. Вот не желаешь ли, Julie, попытать счастья?   -- Я? С удовольствием.   Все веселою гурьбой отправились прямо в будуар, где сейчас же и устроилась игра. Теплоухов играл с Юленькой, а Сусанна помогала последней. Oncle вдруг как-то присмирел и сморщился.   "Дурак я старый, выживший из ума дурак",-- думал oncle, тяжело ворочаясь в кресле.   Пока происходил шумный ужин, в кабинете хозяина сидел один старый и дряхлый человек; он придвинул кресло к самой двери и, приложив ухо к замочной скважине, чутко прислушивался к происходившему в столовой разговору и улыбался счастливою улыбкой, когда слышался самоуверенный голос Юленьки. Несколько раз он порывался встать и присоединиться к ужинавшей компании, но какой-то инстинкт заставлял его оставаться на том же месте, чтобы не разогнать единственнаго хорошаго чувства, которое теперь согревало своею теплотою его утомленную, старую душу, полную греха и отчаяния.   "Ведь это моя дочь... моя!.." -- шептал старик с блаженною улыбкой, чувствуя в Юленьке частицу самого себя: он тоже всегда был и смел, а находчив, и полон радости жизни.   Читатель, конечно, догадывается, что тот старик был сам Доганский.  

IV.

   Лето Доганские проводили обыкновенно в Павловске, где у них была своя очень красивая дача, выстроенная в дачно-русском стиле, с шатровою крышей из гонта, с широкою галлереей-крыльцом, с неизбежными башенками, вычурною деревянною резьбой, пузатыми колонками и маленькими стрельчатыми окошечками. Конечно, вся эта национальная городьба была размалевана зелеными, красными, желтыми и синими полосками, звездочками, петушками, драконами и тому подобною сказочною премудростью. Лучше всего был сад из старых лип и сиреневых аллей. Рядом была дача Теплоухова, походившая на сказочную избушку на курьих полисах; это был домик всего в три окна, спрятавшийся в зелени акаций и тополей.   Oncle и Покатилов нанимали дачу вместе тоже в Павловске, и Юлепька поселилась у них, потому что жить где-то в первом Парголове, где Мостовы жили третье лето, было слишком скучно. Таким образом в Павловске составилась своя очень веселая компания, и дачное лето пошло своим чередом: концерты, экскурсии, пикники, а главное -- та условная дачная свобода, которая как-то сближает людей.   Юленька сделалась полновластною хозяйкой на даче oncle'я и в то же время являлась душой всего общества; когда она уезжала в Парголово, все чувствовали, что чего-то недостает, начинали придираться друг к другу и вообще скучали, как умеют скучать на петербургских дачах.   Сусанна, кажется, больше всего занята была лошадьми и постоянно ездила то верхом, то в шарабане, то в мудреном английском экипаже, который Покатилов называл "ящиком из-под свеч". Особенно любила Сусанна кататься с oncl'ем, причем они часто встречали Чарльза Зоста, который поджидал их обыкновенно верхом где-нибудь в парке. Этот молодой человек держал себя с чопорным превосходством и мог промолчать целый вечер, когда это требовалось..-- И чорт его знает, что это за человек!-- удивлялся иногда Покатилов в минуту откровенной беседы с oncl'ем, обыкновенно за бутылкой хорошаго вина где-нибудь в тенистом уголке.-- Английский недоросль по-нашему, а, поди ты, какой гонор на себя напускает. И ведь глуп, как пробка, а, наверное, такая же жила выйдет, как родитель. Откуда это у них берется: все Митрофанушка и недоросль, только и заботы, что верхом ездить да грести веслом, а глядишь, из этакого балбеса такое промышленное, дерево произрастет... В крови это у них, подлецов!   -- Д-да...-- протягивал задумчиво oncle, думая о чем-то другом.-- Вот что, Гоман, ты ничего не замечаешь за Julie?   -- Ничего, кроме того, что девка с жиру бесится... а что?   -- Да так... гм...   -- Перестань, пожалуйста, кряхтеть и говори толком!-- сердился Покатилов.   -- Мне кажется, что Julie тоже начинает быть неравнодушна к этому Чарльзу. Вот человек, подумаешь, навязался!   Oncle в сердцах даже плюнул, а Покатилов долго хохотал над его предположением, потому что Julie совсем не того разбора девица, которая стала бы таращить глаза на таких набитых дураков; это умная девчонка, и еще вопрос, что у нея на уме.   Переселение Юленьки в Павловск, конечно, не обошлось без семейной истории: это была решительная битва, проигранная Калерией Ипполитовной в присутствии maman. О своем намерении провести лето в Павловске у oncle'я Юленька предупредила мать сейчас после Пасхи, но та не обратила на это особеннаго внимания, по крайней мере, придавала этому заявлению вид ребяческой выходки.   Раз, когда Калерия Ипполитовна заехала на Васильевский остров навеетить maman, Юленька повторила свое заявление. Это было уже совсем серьезно, и Калерия Ипполитовна даже растерялась немного, но потом собрала всю свою энергию и совершенно спокойно проговорила:   -- Вот и отлично, Julie, что ты подняла этот разговор в присутствия maman. Мы его и обсудим втроем.   -- Отчего же не обсудить?-- соглашалась Анна Григорьевна, прищуривая свои темные глазки.-- Военный совет устроим, mon ange.   Конечно, у maman были очень оригинальные взгляды на многое, но в данном случае Калерия Ипполитовна смело разсчитывала на ея поддержку, потому что на карту ставилась репутация молодой девушки -- раз, а второе -- авторитет матери.   -- Я очень многое позволяла Julie до сих пор и смотрела на все сквозь пальцы,-- заговорила Калерия Ипполитовна с театральным спокойствием,-- но в данном случае я решительно протестую... Помнишь, Julie, как ты отправилась с oncl'ем к Сусанне? Это была очень резкая выходка с твоей стороны, но я не сказала тебе ни слова... но сказала потому, что желала предоставить тебе полную свободу одуматься самой. Я понимаю всю безполезность сухих наставлений, а также и то, что лучший советник -- опыт. Притом я могу относиться пристрастно к Сусанне, следовательно была бы пристрастна... Хорошо. Но переселиться в Павловск молоденькой девушке и жить на одной даче с такими неисправимыми старыми холостяками, как oncle и Роман, по-моему -- навсегда погубить свою репутацию. Я боюсь высказать больше, чем желала бы. Теперь ваше мнение, maman.   -- А мое мнение, mon ange, таково, что это предразсудок,-- ответила Анна Григорьевна и, когда Калерия Ипполитовна сделала испуганное лицо, она повторила:-- Да, я это считаю предразсудком. Наша девочка получила такое твердое воспитание, что застрахована от специально-женских глупостей.   -- Maman, вы, вероятно, ошиблись... вы совсем не то хотели сказать?.   -- Нет, милая, я еще не настолько выжила из ума,-- обиделась старушка, начиная бегать по комнате.-- Да, да!   Калерия Ипполитовна вспылила и, конечно, расплакалась; она укоряла и maman, и дочь, и весь свет в неблагодарности, грозила бросить их и уехать, куда глаза глядят,-- одним словом, устроила семейную сцену по всем правилам искусства.   Анна Григорьевна и Юленька все время молчали и только изредка переглядывались, как заговорщики.   Когда наконец Калерия Ипполитовна кончила, maman с обычною ядовитостью сухо заметила:   -- Тебе, милая, остается только пустить в ход родительское проклятие, как это делают разныя солдатки и пуассардки.   -- В самом деле, maman, к чему такия жестокия сцены?-- заговорила Юленька совершенно спокойно.-- Вы из самой простой вещи делаете Бог знает что. Я ведь не прошусь у вас куда-нибудь на балы, не требую разных тряпок, а в остальном, право, лучше предоставить меня самой себе. Надеюсь, что я не из тех кисейных барышен, которыя целую жизнь дрожат за свою репутацию; я совсем не желаю изображать из себя невесту, maman, как вам уже известно. Мне всего дороже моя свобода -- и только. Кажется, желание довольно скромное, по крайней мере, я так понимаю вещи.   -- У тебя нет сердца, Julie,-- проговорила Калория Ипполитовна и махнула рукой.   В номерах Квасовой разыгралась та же сцена с новою силой, причем Калерия Ипполитовна явилась в роли несчастной матери и в порыве чувства даже бросилась перед Юленькой на колени. Но и это было напрасно: у Юленьки сердца все-таки не оказалось.   -- Если бы у тебя был другой отец, ты никогда не смела бы так разговаривать со мной, негодная девчонка,-- перешла Калерия Ипполитовна в другой тон.   -- Maman! Я думаю, нам удобнее не касаться этой темы!-- ответила невозмутимая Юленька.   -- То-есть какой темы? Ну, повтори!   -- Об отце...   Калерия Ипполитовна остолбенела и долго не могла опомниться.   --Ага!.. Так ты все знаешь,-- с разстановкой говорила Калерия Ипполитовна, хватаясь за голову.-- Тебе все "это" обяснили, несчастная... тем хуже для тебя... Боже мой, Боже мой!.. Теперь я, действительно, могу быть совершенно спокойной за тебя, потому что тебе больше и узнавать ничего не осталось.   -- Maman, пожалуйста, прекратимте этот разговор. Я ничего не знаю и ничего не хочу знать, кроме того, что очень люблю вас и, вместе с тем, хочу быть свободна, как всякий взрослый человек... Я, действительно, девушка без сердца, как вы говорите, поэтому...   -- Поэтому тебя следовало бы посадить в сумасшедший дом, но я предоставляю тебя твоему благоразумию. Ты, действительно, умнее нас всех начинаешь жить, и я могу только пожелать тебе всякаго успеха...   Мать и дочь разошлись врагами, и Юленька в тот же день отправилась с oncl'ем в Павловск. Дорогой она болтала самым беззаботным образом, как лучшая из дочерей. Oncle все присматривался к ней и наконец решился спросить:   -- У тебя было обяснение с maman?   -- Да...   -- И что же?   -- Да ничего, всякий при своем остался.   Юленька немного задумалась и прибавила:   -- Я решительно не понимаю подобных женщин, как maman или Сусанна... Вечные нервы, вечные вспышки и порывы, да ведь это одно уже само по себе хуже всякаго несчастья!   -- В чем же, по-твоему, счастье?   -- По-моему?.. Очень просто: день прошел весело, вот и счастье, и главное, чтобы никто не стоял над тобой, не тянул тебя за душу, не говорил жалких слов. Я счастлива, например, в данный момент, что сижу, говорю, думаю, как хочу, и никому и ни в чем не обязана давать отчета: хорошо -- мое, дурно -- тоже мое, а я все-таки свободна.   Oncle молча притянул за талию к себе внучку, взял одною рукой за подбородок, несколько времени смотрел ей в глаза и горячо поцеловал в лоб.   -- Ты умнее нас всех, девочка,-- бормотал он, отвертываясь к окну вагона, чтобы скрыть навернувшияся на глаза слезы.-- Мы не люди, а какая-то труха, ну, трухой и умрем. Какая-то там поэзия, сентименты, нервы... тьфу!.. Если бы в наше время были такия женщины... ну, да это все равно для тебя...   Oncle вообще сильно привязался к своей оригинальной внучке и ухаживал за ней с каким-то родительским чувством. Смешнее всего, выходило то, что oncle начинал ревновать Юленьку то к Теплоухову, то к Зосту, то уже к самому Доганскому. Этого седого эпикурейца безпокоили еще неизведанныя им чувства вечной тревоги и безпокойства за близкаго человека, создававшия в воображении тысячи невозможных и совсем диких предположений. В первый раз oncle почувствовал это, когда привел Юленьку к Сусанне и когда Юленька села играть с Теплоуховт в шахматы. Oncl'ю показалось, что Теплоухов посмотрел на эксцентричную девушку с обидным вниманием. Это была первая капелька горечи, шевельнувшаяся в душе "седого младенца". Теперь в Павловске oncle чувствовал себя не совсем в своей тарелке, потому что Юленьке опасность грозила со всех сторон, и необходимо было ее предупредить. Даже по ночам oncle часто ворочался в своей постели, перебирая события дня и отыскивая в них скрытую беду.   "И чорт меня дернул увезти эту девчонку сюда!-- ругался oncle.-- Калерия была совершенно права!.."   Перебирая в уме всех действовавших лиц, oncle только морщился: народ был все мерзавец на мерзавце, если разобрать серьезно, и Доганский, и Теплоухов, и он, сам oncle, никогда не были праведниками, а такие молодцы, как Роман и Чарльз -- и подавно. Больше всего oncl'я смущала мысль о том, достаточно ли порядочно их общество для молодой девушки. Доганские принадлежали к тому кругу, который находился под сомнением у настоящих порядочных людей: темныя дела самого Доганскаго, странная репутация Сусанны, наконец, этот Теплоухов, торчавший вечным бельмом. В сущности, oncle ничего определеннаго не знал ни о средствах Доганскаго, ни о характере отношений Теплоухова к Сусанне; мало этого, он, бывая сам у Доганских изо дня в день, решительно не знал, что за человек был сам Доганский.   "Нет, это дело очень серьезное, и необходимо следить за девочкой!-- говорил oncle самому себе и, действительно, неотступпо следовал за Юленькой везде, как тень, хотя и старался замаскировать свой наблюдательный пост.-- Если эта Сусанна в самом деле находится в связи с Теплоуховым, да еще заманила этого мальчишку Чарльза, да еще Роман со своею глупостью, ну, это плохие примеры для Юленьки!"   Слишком занятый своими планами и намерениями, oncle решительно не хотел замечать, что за Juliе наблюдает не менее его внимательно и сам Доганский.   В июне поспели ягоды, и вся компания, группировавшаяся около Догансних, несколько раз отправлялась к одному знакомому ягоднику, у котораго были великолепныя гряды поспевшей клубники. Это было на окраине Павловска, и вся компания ездила туда верхом. В одну из таких поездок, когда все были заняты собиранием ягод, в борозде, где около одной гряды сошлись Теплоухов и Julie, произошло что-то необыкновенное: Юленька была в малороссийском костюме и, засучив рукава выше локтя, бойко собирала ягоды с кустиков и клала их прямо в рот; Теплоухов помогал ей, и когда она, потянувшись через всю гряду за какою-то необыкновенною ягодой, потеряла равновесие и готова была упасть, теплоухов схватил ее за голую руку и помог ей встать на ноги. Юленька звонко засмеялась.   Но в этот момент около них точно из-под земли выросла долговязая фигура Доганскаго; губы у него тряслись, лицо было бледно, и он задыхавшимся голосом едва мог проговорить:   -- Евстафий Платоныч! Мне нужно сказать вам несколько слов.   Они отошли к изгороди, и Юленька видела, что Доганский наговорил Теплоухову что-то такое необыкновенное, что тот даже покраснел, хотя и не возражал. Она инстинктивно поняла, что дело идет о ней, но что мог говорить Доганский про нее Теплоухову? Что Теплоухов не дал ей упасть и схватил за руку, так до этого никому дела нет.   В это время к Юленьке подошел встревоженный oncle и немым взглядом спросил, что такое случилось.   -- Я решительно не понимаю ничего,-- сердито ответила Юленька, пожимая плечами.   Вечером все дело обяснилось. После ужина, когда oncle лежал уже в постели и просматривал газету, к нему, без доклада вошел Доганский; весь он был ужасно взволнован и выпил два стакана воды, прежде чем мог заговорить.   -- Я к тебе по делу!-- торопливо заговорил Доганский, шагая около кровати oncl'я.-- Будь моим секундантом.   -- Что-о!.. Секундантом?.. Да ты, кажется, с ума сошел.   -- Нет, я не сошел с ума, а говорю совершенно серьезно: я буду послезавтра драться с Теплоуховым; одним секундантом будет Зость, а другим -- ты.   -- Из-за Сусанны?-- коротко спросил oncle.   -- Нет; да это все равно: я должен убить этого мерзавца.   -- Да в чем же, однако, дело? Чорт знает, что такое!   Доганский самым безсвязным образом разсказал, что он своими глазами видел, как Теплоухов давеча схватил Юленьку за голый локоть и чуть не уронил на гряду, и что он этого не может позволить.   -- Я предлагал Теплоухову извиниться перед Юленькой сейчас же, при всех!-- продолжал Доганский в прежнем волнении.-- Но это животное не хочет понимать правил приличия, и я должен размозжить ему пустую голову!   -- Позволь, Юрий Петрович, да ты с какой это стати вступился тут?-- заговорил oncle, поднимаясь с постели.-- Я видел эту сцену, хотя она происходила и не совсем так, как ты обясняешь, но дело в том, что Юленька живет у меня, наконец, она мне внучка, а ты-то при чем тут? Если кому драться с Теплоуховым, так уж это мне.   -- То-есть как же это так?-- бормотал Доганский.-- Ах, да ты ничего не знаешь... На кого, по-твоему, походит Julie?   -- По-моему, на бабушку...   -- Пожалуй... а еще?   -- Еще?.. На себя, как большинство добрых людей.   -- А ты но замечал в Julie некотораго сходства, особенно когда она смеется... ну, например, со мной?   -- Да ты с ума сошел... С чего ты это взял?   -- Нет, серьезно, ты по замечал такого сходства?   Oncle почесал затылок, встряхнул головой и издал неопределенный звук, как бык, упершийся лбом в стену.   -- Это, значит, правда, что разсказывали про тебя и Калерию?-- проговорил он наконец с большим трудом и, получив утвердительный знак со стороны Доганскаго, философски заметил:-- А ведь, если разобрать, так ты порядочный подлец, Юрий Петрович, как и вообще все мы... Чорт возьми, действительно, в девочке есть частица твоей шальной крови, и немалая частица... да, чорт возьми!.. Теперь я понимаю, как я был глуп до сих пор.   -- Странное дело, я просто не могу жить без Julie,-- говорил Доганский, посасывая потухшую сигару.-- Это какое-то совсем болезненное явление. Я давеча готов был устроить формальное заушение Теплоухову. В глазах потемнело даже... Вот и толкуй, что значит какое-нибудь глупое органическое чувство. Послушай, пойдем, пошатаемся, успеешь выспаться.   -- Пожалуй!-- согласился oncle, не умевший кому-нибудь отказать.-- Кажется, уже светает?   -- Тем лучше!   Oncle оделся на скорую руку, захватил свой плэд, и они отправились прямо в парк.   На дачах везде было тихо, только дворники мели улицу, поднимая облака пыли; в лесу было сыро и пахло травой, в вершинах деревьев слабо чирикали утренния птички, откуда-то пахло дымком.   Доганский, нахлобучив шляпу на затылок, колотил своею палкой по стволам берез и напрасно старался раскурить не хотевшую гореть сигару; он безсвязно говорил что-то такое о Julie, о своей любви к ней, об ея необыкновенном характере, повторялся, хлопал oncl'я по плечу и вообще походил на человека, бежавшаго "с девятой версты".   -- Странно, что я стесняюсь в присутствии Julie,-- обяснял Доганский.-- Как-то так жутко делается и вместе хорошо... Именно в ней есть что-то, чего нет в других.   -- Да, Julie -- философская голова и поучит нас с тобой, как жить на белом свете. Чертовское этакое спокойствие... точно сам делаешься лучше.   Утренний холод, однако, давал себя чувствовать, и oncl'е напрасно кутался в плэд; у него даже зубы начинали стучать.   Когда они возвращались домой, солнце уж поднималось над лесом в сверкавшем радужными переливами тумане, и со стороны Павловска поплыла пестрая волна смешанных звуков, точно невидимый машинист завел и пустил в ход необыкновенно сложную машину.   В припадке откровенности oncle разсказал Доганскому все сомнения, волновавшия его за последнее время, а также и то, как он ревновал Julie к нему, Доганскому. Доганский улыбался счастливою улыбкой и молча пожал руку oncl'ю.   -- Как же насчет дуэли?-- спрашивал oncle, когда они подходили к своим дачам.   -- А ну ее к чорту!-- засмеялся Доганский.-- Я так теперь счастлив, так счастлив!.. Спасибо, старина!   -- Ну, а Теплоухов?   -- И Теплоухова к чорту!.. Нас с ним сам чорт связал веревочкой.   -- Однако... послушай, Юрий Петрович, скажи мне откровенно, что этот Теплоухов... то-есть какия его отношения к Сусанне?   Доганский задумчиво улыбнулся и тихо проговорил;   -- Есть вещи, о которых не принято говорить.   Пожав еще раз руку oncl'ю, Доганский усталою походкой направился к калитке своей дачи, а oncle все стоял на одном месте и переживал неприятное чувство.   -- Нет, мы решительно подлецы,-- проговорил наконец oncle и даже плюнул.   Старые грешники еще раз раскланялись издали и разбрелись по своим гнездам.   "Это какая-то история о благочестивом разбойнике,-- ворчал oncle, закрываясь одеялом с головой.-- Ох, уж эти женщины; везде-то оне напутают... Чорт знает, что такое получается!"  

V.

   Юленька охотно бывала у Сусанны и мало-по-малу забрала над ней силу, хотя это и могло показаться очень странным со стороны. Невозмутимый характер Юленьки подчинял себе жившую порывами Сусанну, которой необходима была известная поддержка, необходим, наконец, просто такой человек, который умел бы слушать ее и умел бы противоречить. Такое противоречие, как диссонансы в музыке, было необходимо для нея. Раньше, когда не было Юленьки, Сусанна заставляла выслушивать свои тревоги, жалобы и счастливый бред Покатилова, но он был мужчина и не мог во многом понимать ее.   Юленьку особенно интересовали те таинственные визитеры, которые появлялись на даче Доганских в определенные дни и даже часы и о появлении которых Сусанна, повидимому, знала вперед, потому что очень ловко предлагала, "своей" компании какую-нибудь прогулку или пикник, а сама оставалась дома под каким-нибудь предлогом. Сам Доганский иногда тоже оставался, а, чаще отправлялся вместе с другими. Юленька догадывалась, что все другие знали, кто такие были эти таинственные незнакомцы, но старались не подать вида и только заметно чувствовали себя не по себе, особенно Теплоухов, который отсиживался у себя на даче или тащился вместе с другими. Установившееся в кружке равновесие как-то вдруг терялось. Теплоухов грыз ногти, Роман начинал к кому-нибудь придираться, oncle до одурения сосал сигару за сигарой, и только один Доганский; оставался прежним Доганским.   Раз, оставшись на даче тоже по неожиданной болезни, Юленька видела, как к даче Доганских подехала карета, а из нея вышел какой-то прихрамывавший старичок; немного погодя на извозчике приехал какой-то странный господин, не то купец, не то промышленник; купец побыл немного и уехал, а карета стояла часа три. В другой раз приезжал уже другой старичок и тоже в карете, потом какой-то толстый господин в шелковом цилиндре и два инженера в мундирах. Было ясно, что у Сусанны были какия-то важныя дела с этими таинственными посетителями, и старички особенно интересовали Юленьку. По всей вероятности, это были важныя птицы, если даже Теплоухов изгонялся на время их визитов. Сусанна после каждаго припадка такой необыкновенно таинственной "болезни" несколько времени казалась усталой и недовольной, капризничала и придиралась, но как-то всегда случалось так, что в самую дурную минуту появлялся Чарльз, и жизнь текла своим чередом.   Юленька очень любила слушать павловскую музыку, но oncle всегда неохотно соглашался, на такое безобидное и совсем уж невинное удовольствие и постоянно ворчал, если Юленька начинала к нему приставать. В течение лета компания в полном составе была всего раз десять, не больше, и это Юленьке доставляло настоящее удовольствие, потому что она любила поглазеть на собиравшуюся в концертной зале отборную дачную и петербургскую публику. Здесь было все видное, что оставалось на лето в Петербурге и его окрестностях. Появление Сусанны всегда вызывало совершенно особенное движение в этой публике; ее, очевидно, знали, как замечательную красавицу, которая так резко выделялась своею жгучею восточною красотой среди остальных петербургских красавиц. Юленьке нравилось входить в залу или толкаться среди публики по аллеям именно вместе с Сусанной, потому что за ней всегда следовал восторженный шопот; девушкой иногда овладевало нехорошее и тяжелое чувство зависти к Сусанне, и она начинала мечтать с открытыми глазами, что этот таинственный шопот относится не к Сусанне, а к ней, Юленьке, и что все мужчины оглядываются именно на нее, делают такия глупыя лица, глупо улыбаются и толкают друг друга локтями.   Раз, когда Юленька сидела рядом с Сусанной на одном из такях концертов, осторожный шопот, раздавшийся за их спинами, заставил ее сначала покраснеть до ушей.   -- Это та?-- спрашивал один голос.   -- Да...-- лениво ответил второй.   -- Значит, к ней и ездит этот?   Первый голос назвал одно очень известное имя, и Юленька сейчас же поняла, что это известное лицо был один из старичков, ездивших к Доганской.   Разговаривавшие разбирали красоту Сусанны в совершенно особенных выражениях, как говорят о лошадях или о собаках, и смеялись. Собственно имени Сусанны не было произнесено, но Юленька чувствовала, что говорили о ней, потому что вблизи не было других дам. У Юленьки даже позеленело в глазах; она долго сидела неподвижно и боялась повернуть голову, чтобы не встретиться глазами с шептавшимися мужчинами.   "Так вот почему oncle так неохотно отпускал меня на эти концерты" -- думала Юленька.-- Отчего же он не сказал мне прямо, обыкновенным человеческим языком? Вот глупый человек! "   Вернувшись из концерта, Юленька в тот же вечер напала на oncl'я без всяких церемоний и потребовала категорических обяснений.   -- Для чего тебе?-- упирался oncle.-- Просто не желаю, чтобы ты бывала на этих концертах -- и только.   -- Не бывала с Сусанной... да.   -- Пожалуй...   -- Потому что Сусанна может меня скомпрометировать?   -- Вот это ты уж вздор говоришь,-- протестовал oncle, отмахиваясь обеими руками.-- Откуда ты взяла это?   Юленька засмеялась и разсказала oncl'ю все, что происходило в концерте.   -- Что же, и опять-таки вздор,-- решил oncle.-- Бывает у Сусанны и этот старичок, но из этого еще ничего не следует. Она действительно пользуется известным влиянием, ну, все равно, на кого бы там ни было, и реализует это влияние. Если к ней приезжают, так приезжают по делам; можешь быть спокойна.   -- Почему же ты, в таком случае, не желаешь, чтобы я бывала в обществе вместе с Сусанной?   -- Ах, какая ты глупая девчонка, Julie... Ну, вот ты была, наслушалась разных гадостей, что же, это тебе доставило удовольствие? Подальше от лишних разговоров лучше.   Успокоившись относительно Юленьки, oncle теперь всецело был занят своими лошадьми, которых готовил на царскосельския скачки. Конюшня оставалась в Петербурге, а в Павловске было только открыто временное отделение. Старик рано утром отправлялся к лошадям и проводил там все время до завтрака; при нем чистили лошадей, выводили и проезжали. Слабостью oncl'я являлась четырехлетняя серая кобыла "Шутка".   На последния скачки вызвался ехать на ней Зост, который ездил порядочно, хотя лошади у него были плохия. Это было очень приятно oncl'ю, и он часто советовался с молодым человеком. Сусанна тоже была довольна и сшила своими руками Зосту голубую шелковую шапочку.   День скачек в Царском Селе заставлял всех волноваться, кроме Теплоухова, который остался в Павловске. Юленька уехала на скачки с oncl'ем, а Сусанна -- с Покатиловым. На скаковом кругу они выбрали ложу недалеко от тотализатора.   День был серый, но не дождливый. Публики собралась масса. В середине круга прислуга вываживала лошадей, закрытых попонами. В ложе сидели Покатилов, Сусанна и Юленька. Сусанна сегодня была бледнее обыкновеннаго и отыскивала глазами Зоста, который еще не являлся. Это бесило Покатилова, и он сидел в углу ложи с злым лицом. Юленька несколько раз оглядывалась на него и едва улыбалась глазами; ее забавляла разыгрывавшаяся комедия. Oncle несколько раз появлялся в ложе, вытирал лицо платком и торопливо уходил; его серая шляпа мелькала то среди гулявшей публики, то у тотализатора, то где-нибудь в ложе.   "Чорт бы взял все эти дурацкия скачки!" -- сердито думал Покатилов, наблюдая специальную публику, собравшуюся в ипподроме со всех сторон.   Покатилову сделалось ужасно скучно; ему давно надоела эта улица, ведь онь носил ее в собственной крови. Между прочим, он узнал двух "королей в изгнании", корреспондента Бегачева, а потом целый ряд женских лиц полусвета.   -- Роман, кто в той ложе, которая от нас налево, третья с краю?-- спрашивала Юленька.-- Вов еще oncle раскланивается.   -- Это Мансуров, Илья Ильич, один нн ваших королей.   -- А с ним кто, то-есть какая дама?   Сколько Покатилов ни разсматривал в бинокль даму Мансурова, но только и жал плечами; это была какая-то новинка,-- Дай мне бинокль!-- сердилась Юленька.   -- Да ведь я видел ее: худенькая, тоненькая,-- обяснял Покатилов.-- Лицо как у птицы. Да вон к нам oncle идет; он тебе разскажет.   -- Господи, да ведь это Инна!-- вскрикнула Юленька, опуская бинокль.-- Нет, не может быть. Урожденная никуда ея не пускает, а тут вдруг одна в ложе с Мансурогым.   Подошедший oncle подтвердил, что это действительно Инна, которую он видал в номерах Зинаиды Тихоновны.   -- Так я пойду к ней сейчас,-- обрадовалась Юленька, вскакивая.-- Вот сюрприз!   -- Гм... да...-- неопределенно замычал oncle и толкнул Покатилова локтем.   -- Julie, может-быть, будет лучше, если ты не пойдешь к ним,-- заметил Покатилов, понявший все.   -- Это что такое?-- удивилась Юленька.   -- Так. Одним словом, я обясню тебе после,-- нашелся наконец oncle.-- Бедняжка компрометирует себя, а Илья Ильич сидит как на угольях. Чорт знает, что такое получается.   Сусапна сделала вид, что не слыхала этого разговора, и смотрела в противоположную сторону, где расхаживали два английских жокея в цветных жокейских шапочках. Этот разговор неприятно подействовал на нее, точно говорили о каком-то очень близком для нея человеке. Она почувствовала сейчас свое фальшивое положение и что, может-быть, она тоже компрометирует Julie.   -- Нет, я пойду!-- сказала Юленька и даже побледнела от охватившаго ее волнения.-- Мне все равно, и никто не имеет права вмешиваться в мои личныя дела! А ты, дядя, меня проводишь.   -- Хорошо, хорошо,-- бормотал oncle, оглядываясь.-- Только у меня полон рот дела: нужно увидать одного жокея, потом -- на тотализатор... Ах, вот и наш Чарльз!   Зост, действительно, подходил к ложе. Он был в своей жокейской шапочке и в низких жокейских сапогах с желтыми отворотами; летнее верхнее пальто скрывало остальной костюм. Плотно сжатыя губы и легкий румянец говорили о том волнении, которое англичанин старался подавить в себе.   Под шумок разговора Юленька ускользнула из ложи, и ея шляпка мелькнула уже в ложе Мансурова. Да, это была Инна в какой-то необыкновенной шляпе с загнутым полем, с двумя браслетами, надетыми поверх перчатки, и в необыкновенно пестром костюме. Она с каким-то детским всхлипыванием расцеловала Юленьку и проговорила:   -- Странно, почему твой дядя не сказал нам, что ты здесь.   -- Он хотел сделать тебе сюрприз.-- ответила Юленька.   -- Да? Как это мило с его стороны... Ах, виновата, вы незнакомы: Илья Ильич Мансуров, ха-ха!   -- Мы здесь сошлись знакомыми незнакомцами,-- ответил Мансуров.   -- Да, да. Как это все смешно!-- лепетала Инна, бойко повертывая своим носиком.-- То-есть смешно там, у вас в номерах. Все отлично знают друг друга и прикидываются незнакомыми. Ах, как мне весело, Юленька, если бы ты знала!   Мансуров видимо смущался и все поглядывал на Юленьку как-то сбоку, точно не узнавал ея.   -- Илья Ильич! Вас ждет Николай Григорьич вон там, у трибуны,-- проговорила Инна с детской улыбкой, счастливая, что может распоряжаться таким большим человеком.   -- Это что же такое?-- заметила Юленька, указывая на широкую спину удалявшагося Ильи Ильича.   -- Это?.. Долго разсказывать, а пока с тебя будет совершенно достаточно, что Илья Ильич женат и давно хлопочет о разводе... Говоря правду, еслиб я знала это, то, конечно... Ну, да теперь все равно, он такой славный и так балует меня! Ах, Юленька, если бы ты знала, что было с maman, когда она получила мое письмо... Ведь я бежала из номеров вместе с Людмилой. Чего же, в самом деле, ждать? Прокиснешь в старых девках... Вот что: приезжай ко мне. У нас маленькая-маленькая квартирка, то-есть у меня. Тебя, может-быть, удивляет мое легкомыслие, да?   -- Право, не знаю, что даже и сказать тебе... Во всяком случае я за тебя.   -- Я это знала!-- с гордостью проговорила Инна, и на глазах у ней выступили слезы.-- Я всегда, всегда тебя любила, Julie.   Раздавшийся звонок заставил Юленьку возвратиться в свою ложу, где она нашла Романа и Сусанну с сердитыми лицами. Они смотрели в разныя стороны.   -- Ну что, довольна?-- сердито спрашивал Покатилов.   -- Да. А вас, кажется, безпокоит мое поведение?   -- Смотрите, пожалуйста, сейчас начнется,-- вмешалась Сусанна, не оставляя бинокля.   -- Вон и Чарльз,-- указывала Юленька.-- Какой он маленький отсюда!   Зост проехал шагом мимо них и улыбнулся. Жокейский костюм шел к нему. Лошадь поводила ушами и заглядывала на других лошадей, которых приводили под уздцы. Чарльз подехал к сборному пункту ровным галопом.   У Сусанны стоял в глазах туман, когда толпа замерла и вдали послышался топот скачки.   Когда топот начал приближаться, Сусанна взглянула на скакавших и теперь ясно разсмотрела свою голубую шапочку. Кто-то крикнул: "Молодец Зост!". На втором круге Чарльз одного за другим начал обходить скакавших и пришел к столбу первым. Его встретили аплодисментами и громкими криками; oncle махал шляпой, мужчины стучали палками, а дамы лорнировали победителя.   Этот успех совсем опьянил Сусанну, и она жадными глазами следила за голубою шапочкой, мелькавшей в толпе. Но Чарльз не пришел к ним в ложу. Что это значило? Сусанна даже покраснела и почувствовала себя такою жалкой и несчастной, точно вот эта ликующая толпа отняла у нея Чарльза.   -- Это его oncle не пустил к нам,-- шопотом обяснила Юленька, сжалившись над Сусанной.-- Ведь сейчас пойдет "Шутка"!   -- Нет! Он мог прийти... он должен был прийти!-- шопотом же ответила Сусанна.   Скачка кончилась для oncl'я самым неприятным эпизодом: когда подан был сигнал флагом, "Шутка" "закинулась". Oncle рвал на себе волосы. Все было потеряно, потому что Чарльз сильно натянул поводья. Старик пришел в ложу красный от волнения и только махнул рукой   -- А где же Чарльз?-- спросила Сусанна.   -- Он уехал домой... Ведь я его предупреждал: "Не затягивайте поводьев! "Шутка" этого не любит". Теперь что я буду делать?   -- Покатилов, вы меня проводите,-- сказала Сусанна, поднимаясь,   Покатилов повиновался и молча подал руку.   Когда они вышли, Юленька захохотала:-- Это, наконец, смешно гоняться за этим мальчишкой!   Всю дорогу Сусанна тяжело молчала. У ней осталась еще надежда, что Чарльз проедет на дачу и там дождется ея, но на даче никого не было.   -- Вы теперь можете быть довольны,-- говорила Сусанна, накидываясь на Покатилова,-- Видите, как со мной обращаются?   -- Успокойтесь, Сусанна Антоновна... Это просто недоразумение,-- обяснял Покатилов,-- Хотите, я сезжу за Чарльзом?   -- Вы -- идиот, Покатилов!   -- Да... это правда.   Сусанна вдруг затихла и посмотрела на Покатилова тем беглым взглядом, который его заставлял дрожать. Да, он чувствовал, что теперь она ближе к нему, чем когда-нибудь. Они были совсем одни. Покатилов помог снять летнюю накидку, уродил зонтик и опомнился только тогда, когда остался в комнате один. Сусанна ушла в спальню. Дверь оставалась раскрытой, и Покатилов машинально вошел туда. Сусанна стояла перед зеркалом и не повернула головы. Спальня была устроена шатром из шелковой полосатой материи, и в ней всегда был полусвет. Покатилов присел на низенький табурет и смотрел на нее полными любви глазами.   -- Покатилов...   -- Я...   -- Вы мой единственный друг, и поэтому я мучаю вас... да!.. поймите меня и простите...   Он быстро поднялся и сделал шаг к ней. Счастливый своим безумием, он смотрел на нее остановившимися глазами. Потом эти чудныя руки обняли его шею, и он чувствовал на своем лице дыхание полураскрытых губ, не смея шевельнуться. Но это счастье продолжалось всего одно мгновенье: она точно проснулась и отскочила от него.   -- Зачем вы здесь... в моей комнате?-- в ужасе шептала Сусанна.-- Кто вам позволил?   Ему страстно захотелось убить ее в этот момент, чтобы разом покончить все. Он теперь ненавидел ее и готов был на самую отчаянную выходку. Кровь стучала в висках, руки похолодели.   -- Вы меня оскорбляете,-- тихо проговорила она и закрыла лицо руками.   Он повернулся и вышел из комнаты так тихо, точно боялся кого-то разбудить.  

VI.

   В средине августа, в тот промежуточный момент, когда осенний бойкий сезон еще не начался и публика переезжает с дач, собрался подготовленный, Нилушкой и Богомоловым "сезд соревнователей". Для заседаний этого "сезда" Теплоухон предложил свой дом, потому что он сам еще оставался на даче и дом стоял совсем пустой.   Покатилов тоже был приглашен присутствовать на заседаниях в качестве представителя прессы, вместе с вездесущим котлецовским корреспондентом Бегичевым; этого последняго в видах полнаго безпристрастия извещений о работах сезда настоял пригласить Богомолов. Сюда же попали какия-то никому неизвестныя, сомнительныя личности, в роде проживавших у Квасовой "королей в изгнании"; даже один такой "король" был налицо -- это ex-заводчик Радлов.   -- Ничего, порядочная окрошка,-- говорил Покатилову Чвоков, оглядывая собравшихся дельцов.-- И народец только!.. Еще старики туда-сюда, ну, крепостники и только, а вот эта новая-то партия... А ведь это представители национальных богатств.   Первое заседание открылось очень эффектною и трескучею речью Чвокова, который обяснил собравшимся "специалистам" с некоторой высшей точки зрения всю важность взятой ими на себя обязанности.   Его воззвание было встречено одобрительным шопотом и даже аплодисментами, и "сезд" немедленно перешел к очередным занятиям. Программа вопросов была разработана во всех подробностях раньше и представляла собой некоторым образом перл, созданный совместными усилиями Нилушки, Богомолова и Доганскаго.   Работы "сезда" шли очень скоро вперед под руководством опытных петербургских дельцов. Самые щекотливые вопросы были всунуты в числе разных мелочей, чтобы намеренно сделать их незаметными. Но Богомолов неожиданно выступил против планов Нилушки, и большинство перешло на его сторону. Чвоков вышел из себя.   В самый критический момент разыгравшагося скандала случилось другое событие, настолько ничтожное, что его заметил только один Доганский. Дело в том, что Теплоухов все время торчал в заседаниях, а тут вдруг исчез. Доганский все время сторожил его, а тут как-то прозевал; они вместе приезжали из Павловска и уезжали обратно, а тут Теплоухов точно провалился. В голове Доганскаго мелькнуло страшное подозрение, и он в самый разгар прений бросился к швейцару с вопросом, куда девался барин.   -- Они уехали на извозчике,-- тупо ответил старик-швейцар.   -- Да куда уехал-то?   -- На вокзал приказали извозчику...   Сусанна должна была сегодня "заболеть", oncle уехал в Царское Село покупать новую лошадь, Юлепька оставалась на даче совершенно одна,-- все это промелькнуло в голове Доганскаго молнией, и он сейчас же отправился на Павловский вокзал, в надежде догнать Теплоухова. Но в тот самый момент, когда Доганский выбежал на платформу, поезд тронулся, до следующаго нужно было ждать два часа.   -- Все пропало, все кончено...-- шептал Доганский, бегая по вокзалу в страшном волнении.-- Ждать два часа... о, это ужасно!.. Послать телеграмму Сусанне? Но это безполезно... у них уж все было подготовлено раньше. Каких-нибудь пять минут... три... даже одна, и все было бы спасено.   Дсганский все-таки послал Сусанне телеграмму: "Теплоухов скрылся... Смотри за Жюли". Два часа... два часа душевной пытки и муки, когда голова готова лопнуть от напряжения. Проклятое время, проклятыя железныя дороги, проклятая глупость...   Доганский выпил в буфете несколько рюмок коньяку, но вино не действовало на него, а только увеличивало тяжелое душевное состояние.   "Может-быть, я ошибся?-- начинал в сотый раз думать Доганский и сам смеялся над своею доверчивостью.-- Нет! Тут ошибки не могло быть... тут все было обдумано заранее, взвешено и теперь приведено в исполнение... Я убью этого негодяя..."   Доганский плохо помнил, как он дождался наконец поезда, как ехал в вагоне, как добрался до своей дачи. У садовой решетки стояли карета и дрожки, значит, Сусанна для всех других была больна, и Доганский, не заходя домой, сначала прошел на дачу oncl'я,-- Юленьки не было, потом на дачу Теплоухова,-- его тоже не было. У Сусанны сидел прихрамывавший старичок и пил кофе. Супруги обменялись взглядами, и у Доганскаго точно что оборвалось в груди.   -- У вас, кажется, теперь идет горячая работа,-- шепелявил по-французски добродушный старичок, ласково улыбаясь одними глазами.-- Мы вас совсем не ждали.   -- Да, я не предполагал явиться раньше, но вышел один неприятный случай... Сюзи! Ты никого не видала?-- обратился Догаиский к жене.   -- Julie уехала к матери, в Парголово.   -- Не может быть?!   -- Да!..   -- А... Евстафий Платоныч не был здесь совсем?..   Было неприлично вести такой разговор в присутствии посторонняго человека, но Доганскому теперь было не до приличий, и он, не простившись, выбежал из комнаты.   -- Бедняжка, кажется, очень встревожен,-- прошепелявил ласковый старичок, прихлебывая кофе.   "Нет, они должны быть где-нибудь здесь,-- думал, вернее -- чувствовал Доганский, и сейчас же велел седлать себе лошадь, а в карман брюк сунул ремингтоновский револьвер.-- Сначала проеду в парк... да, а если там никого не встречу, тогда... что тогда?"   В парке Доганский не встретил Юленьки. Разбитый и усталый, он сейчас же, не заходя к жене, отправился на вокзал, чтобы немедленно вернуться в Петербург.   "Может-быть, Julie действительно у матери?-- думал Доганский, напрасно стараясь себя успокоить.-- Наконец, если не там, то она могла уехать к Анне Григорьевне... к Бэтси... наконец, у oncl'я".   Прежде всего Доганский бросился к Анне Григорьевне и упросил ее спросить о Юленьке телеграммой, в Парголове ли она или нет, а сам отправился к Бэтси и к oncl'ю. Юленьки нигде не оказалось.  

VII.

   Калерия Ипполитовна безвыездно проживала все лето в первом Парголове, потому что Петербург ей надоел пуще смерти; она желала отдохнуть душой и телом от петербургской сутолоки. Симон Денисыч уезжал утром и приезжал вечером, а Калерия Ипполитовна безвыходно сидела на своей даче и даже ни разу не бывала ни в Шуваловском парке, ни в Озерках, хотя то и другое было под боком. В последнее время Калерия Ипполитовна сильно пополнела нездоровою брюзглою полнотой, глаза были тусклы, в волосах пробивалась седина, но ей было как-то все равно, и она не обращала никакого внимания на свою наружность. Впрочем, Калерия Ипполитовна немного оживлялась, когда приезжала из города Зинаида Тихоновна и привозила с собой обильный запас городских новостей вместе с бутылочкой коньяку, которую оне и распивали вдвоем. Для Симона Денисыча уже не было тайной, что жена пьет, и пьет нехорошо, большею частью по ночам, но что он мог сделать? Советовался с врачами, уговаривал жену -- результатов никаких не получилось.   Зинаида Тихоновна ей одной известными путями успела пронюхать о "случае" с Юленькой и, конечно, сейчас же полетела с Парголово. В попыхах она даже позабыла захватить с собой заветную бутылочку с коньяком, о чем вспомнила уже в вагоне Финляндской железной дороги.   "Ох, беда какая стряслась,-- охала Зинаида Тихоновна, поглядывая в окошко вагона на мелькавшие по сторонам огороды, пашни и дачи.-- Ну кто мог бы подумать, чтобы такая воспитанная девица и подобную глупость допустила с собой!.. Убьет ведь мать-то, да и бабушку, как узнают!"   Вероятно, поэтому Зинаида Тихоновна и торопилась так в Парголово, чтобы первой посмотреть, как убьет Калерию Ипполитовну известие о "случае" с Юленькой.   -- Станция Рарголово! Поезд стоит пять минут!-- крикнул кондуктор, пробегая но платформе.   На платформе толпилась значительно поредевшая дачная публика. Зинаида Тихоновна пустилась по берегу озера пешком, благо перемахнуть только сосновую горку, тут тебе и жостовская дача. День был осенний, но солнечный, и Зинаида Тихоновна успела-таки порядком задохнуться, пока добежала до дачи. Но вот и дача, т.-е. простая деревенская изба, кое-как обнесенная палисадником, с резным крылечком, с плохим цветником,-- одним словом, настоящая парголовская дача, какия занимают петербургские чиновники средней руки.   Еще издали Зинаида Тихоновна заметила, что на крылечке как будто кто-то сидит; когда она подошла к калитке, оказалось, что на крылечке пили чай: Калерия Ипполитовна, Юленька и Доганский. Последних двоих Зинаида Тихоновна совсем не ожидала встретить здесь и сделала невольное движение назад.   -- Заходите, заходите, Зинаида Тихоновна!-- окликнула гостью Калерия Ипполитовна, поднимаясь к ней навстречу.-- Что это вы остановились... да вы, кажется, пешком?   -- Ох, дайте вздохнуть, Калерия Ипнодитозна; горкой-то тут совсем близко, да вот комплекция-то моя.   Собственно Зинаида Тихоновна, с одной стороны, испугалась того, что сидит этот Доганский, котораго хотя и знала, но все-таки это настоящий точеный барин и как раз осудит ее, а с другой -- женским инстинктом она почувствовала, что попала "не в час". Преувеличенная любезность Калерии Ипполитовны еще больше смутила Зинаиду Тихоновну, и она вошла на крыльцо, красная, как морковь.   -- Это моя хорошая знакомая,-- рекомендовала гостью Калерия Ипполитовна.-- А это Юрий Петрович Доганский, котораго вы знаете по слухам.   -- Как не знать... этаких-то людей да не знать, помилуйте-с!-- смущенно лепетала Зинаида Тихоновна, усаживаясь на кончик садоваго стула.   Юленька смотрела на эту сцену слегка прищуренными, улыбающимися глазами, и Зинаида Тихоновна на мгновение даже усомнилась, действительно ли вышел какой неподобный случай с девкой: уж очень она себя крепко перед матерью держит. Доганский с непринужденностью светскаго человека продолжал разсказывать городской анекдот и тоже "ни в одном глазе", как есть ничего.   -- Юрий Петрович, пойдемте в парк,-- предложила Юленька, надевая темную соломенную, шляпу немного детскаго фасона.-- Maman, ты пойдешь с нами?   -- Нет, я останусь, Julie...   Доганский подал руку Юленьке, и они отправились по улице прямо к парку. Оставшияся на крылечке дамы несколько времени молча прихлебывали кофе, но наконец Зинаида Тихоновна не выдержала и, придвинувшись к Калерии Ипполитовне, задыхавшимся шопотом спросила:   -- А вы, сударыня, ничего не знаете?.. А уж я как торопилась к вам, так торопилась, точно вот на пожар!.. Юленька-то давно гостить у вас?   -- Нет, сегодня утром приехала вместе с Доганским, то-есть они, кажется, и встретились только на поезде.   -- Так-с. А телеграмму насчет Юленьки от мамаши получили четвертаго дня? Ведь телеграмму-то Юрий Петрович посылал... очень они тогда были обезпокоены, даже совсем до полнаго отсутствия ума доходили.   -- Ничего не понимаю.   Зинаида Тихоновна с опытностью записной сплетницы предварительно вдоволь намучила Калерию Ипполитовну разными намеками и сумнительными вопросами и, когда довела ее этим путем до надлежащей степени тревоги, откровенно брякнула всю правду-матку, т.-е. о "случае" Юленьки с Теплоуховым, о неистовстве Доганскаго и т. д. Калерия Ипполитовна слушала ее, бледная, как полотно, и не могла произнести ни одного слова, так что Зинаиде Тихоновне сделалось ея даже жаль, и она сейчас же постаралась успокоить материнское горе стереотипною фразой:   -- Может, это все и неправда, сударыня... мало ли что зря болтают про девушек, а я только к тому, чтобы... ведь жаль девушку-то, ежели она по этой части слабость допустила. Право, может-быть, все это напрасно болтают.   С Калерией Ипполитовной сделался настоящий обморок, и Зинаида Тихоновна была совершенно счастлива, что могла ухаживать за убитой ея же руками женщиной. Она спрыскивала ее водой, натирала виски одеколоном и даже сама плакала, вытирая глаза белым платком. Одно только огорчало немного Зинаиду Тихоновну, что Калерия Ипполитовна все время молчала, как какая-нибудь совершенно безчувственная женщина.   -- Уж так мне стало жаль вас, сударыня, так жаль,-- не унималась Зинаида Тихоновна, складывая мокрый платок вчетверо,-- даже-затряслась вся и чувствую, что как есть я настоящая деревенская дура и ничего по-настоящему даже чувствовать не могу.   Пока разыгрывалась эта жестокая сцена, Доганский и Юленька успели нагуляться по парку досыта. Сначала по широкой аллее они прошли на так называемый "Парнас", довольно высокую горку, с которой открывался отличный вид на весь парк, на обложившия его с трех сторон дачи, на искусственныя озера сейчас под горкой и на тонувший в сероватой мгле Петербург. Финляндская железная дорога казалась черною ниточкой, уползавшей в самый центр города, где громадною золотою шапкой круглился купол Исакия. Юленька все время опиралась на руку Доганскаго и следила за носками своих ботинок; они принужденно молчали, как люди, которым предстояло неприятное обяснение.   -- Здесь хорошо,-- точно про себя говорила Юленька, подходя к деревянной загородке, которая на Парнасе отделяла спускающийся террасами к озеркам обрыв; на террасах теперь торчали почти голые кустики лесного шиповника с продолговатыми красными ягодами.-- Вообще осень, по-моему, самое лучшее время года... Что-то такое печальное и умирающее кругом, и вместе с тем никогда не хочется так жить, как осенью.   -- Веселая тема для разговоре,-- заметил Доганский, не выносивший похоронных разговоров.-- Тебе теперь остается только сказать, что ты желаешь умереть именно осенью, и чтобы твой гроб усыпали вот этими умирающими жалкими лесными цветочками.   Юленька ничего не ответила на эту выходку и задумчиво чертила на песке каблуком ботинка. Ее даже не удивил тон, которым говорил с ней сегодня Доганский. Девочкой она часто болтала и дурачилась с ним, особенно когда он приезжал к Анне Григорьевне, но, сделавшись взрослою девушкой, Юленька незаметно отдалилась от этого страннаго человека, пугавшаго ее своею привязанностью. Что ему нужно от нея? Какое ему дело до ея жизни? Юленька любила ставить вопросы ребром. Когда она поняла те отношения, какия связывали ее с Доганским, она возненавидела его, как человека, который заразил ее своею кровью; она со страхом чувствовала в себе эту кровь, точно ее медленно точила какая-то роковая и неизлечимая болезнь, медленно проникавшая весь организм и шаг за шагом захватывавшая самый мозг. Раньше Доганский говорил Юленьке всегда "вы", а сегодняшнее "ты" неприятно резало ея уши, и в ея оригинальной головке под гладко зачесанными волосами зашевелились самыя нехорошия мысли; она чувствовала, как в душе поднимается старая ненависть к этому отвратительному человеку, и нужно было все присутствие духа Юленьки, чтобы воздержаться от внешних проявлений этой ненависти.   -- Julie, я давно хочу спросить тебя,-- заговорил Доганский, видимо подбирая слова, чтобы лучше выразить свою мысль,-- спросить, за что ты меня ненавидишь? Я это чувствую давно и думаю, то-есть стараюсь думать, что я этого не заслужил.   -- Ненавидят только тех людей, которых могли бы любить, а мне решительно все равно, существуете вы на свете или нет.   Доганский пожал губами, прищурил свои безцветные глаза и претворил:   -- В таком случае, зачем ты меня потащила в парк?   -- Да затем только, чтобы сказать то, что я сейчас сказала, и еще прибавить, что для нас с вами самое лучшее держаться подальше, как держатся чужие люди.   -- Что ты хочешь этим сказать?-- спросил Доганский, чувствуя, что начинает краснеть.   -- Послушайте, Юрий Петрович, я не девочка и понимаю гораздо больше, чем вы думаете, поэтому "чужих" и "своих" людей вы можете понять в настоящем значении этих слов, то-есть поскольку они относятся лично к нам с вами.   -- Ты не хочешь понять одного только, Julie, что мне, может-быть, слишком бывает тяжело, а теперь в особенности...   -- Кто же в этом виноват? Вам тяжело, по крайней мере, за ваши же собственныя глупости, а, может-быть, есть люди, которым приходится это "тяжело" за чужия глупости...   -- Да... Ты в этом случае права. Но зачем было повторять эти чужия глупости?.. Julie, я с тобой говорю, как с взрослою девушкой... как с "женщиной", наконец.   Бледное лицо Юленьки вспыхнуло, а потом помертвело опять, и она судорожно схватилась обеими руками за перила, чтобы не вскрикнуть. На ея мертвом, страшном лице живы были одни глаза, смотревшие из-под опущенных век светившимся взглядом.   -- Послушайте, Юрий Петрович, какое вы имеете право все это мне говорить?-- спросила наконец Юленька после долгой паузы.   -- Ты еще раз права, Julie: мне это следовало высказать тебе немного раньше... Я должен был тебе высказать... Но я не желаю тебя ни в чем обвинять, то-есть я не могу обвинять.   -- Меня... обвинять?!..-- Юленька захохотала нехорошим нервным смехом.-- И это говорите вы... вы... Я, кажется, немного потеряла... Счастье быть дочерью двух отцов еще не особенно завидно... Я развязываю тот роковой узел, которым вы были все связаны: вам возвращаю жену... maman утешится тем, что чрез меня может отмстить Сусанне... Сусанна избавится от человека, который слишком тяготил ее... Наконец, я получаю определенное общественное положение, немножко нелегальное, но пользующееся громадными льготами и преимуществами. Тем, что вы сделали из Сусанны, я никогда не буду, и никто не может меня заставить этим сделаться... и еще, наконец, получаю блестящую возможность разсчитаться с вами за все то внимание, каким имела счастье пользоваться. Ну, теперь вы довольны?   -- Да... даже слишком доволен,-- бормотал Доганский, крутя свою голову, точно его облили кипятком.   -- И отлично... Теперь нам остается только возвратиться к maman,-- проговорила Юленька усталым голосом.-- Юрий Петрович, дайте же вашу руку, а то я полечу с горы кувырком... Maman нас ждет наверное...   Доганский машинально подал свою руку, и они осторожно начали спускаться с горы мимо глубокаго оврага, усаженнаго рядами теперь почти совсем обнаженных сиреней; под ногами шелестели высохшие осенью листья, которые как-то порывисто перебирал набегавший легкий ветерок, точно он напрасно отыскивал между ними что-то такое дорогое и забытое, как мы роемся иногда в ящике со старыми письмами. В одном месте Юленька заметила топорщившиеся из сухой осенней травы какие-то желтенькие цветочки и попросила своего кавалера сорвать их.   -- Это на память...-- разсмеялась она, принимая из рук Доганскаго небольшой букет из желтых цветочков, ронявших свои лепестки при каждом неосторожном движении.   Доганский молчал всю дорогу и только чувствовал, как у него тяжело кружится голова.   -- Послушайте, Юрий Петрович!-- заговорила Юленька, когда они уже выходили из парка.-- Я вас должна предупредить: эта дама, которая приехала к maman при вас, знает решительно все и теперь явилась сюда с специальною целью разяснить это все maman... Конечно, будет тяжелая семейная сцена, и вам лучше всего пройти прямо на вокзал, а я что-нибудь скажу подходящее.   -- Благодарю вас... Я еще понимаю, Julie, ненависть, но никак не великодушие, котораго ни от кого еще не принимал. Итак, мы разстаемся врагами?   -- Гораздо хуже, Юрий Петрович, чем врагами.   Подходя к даче, он принял самый беззаботный вид, с каким являются люди после хорошей прогулки. Калерия Ипполитовна и Зинаида Тихоновна сидели попрежнему на крылечке и, очевидно, поджидали их возвращения. Юленька легко взбежала на крылечко и, подавая матери принесенный желтенький букетик, проговорила:   -- Это, maman, тебе Юрий Петрович презентует... на память.   Калерия Ипполитовна дрогнувшею рукой взяла букет, поднесла машинально его к носу и проговорила точно про себя:   -- Желтые цветы -- говорят -- ядовиты...   -- Нет, maman они ядовиты только весной и летом, а осенью теряют всякий яд.   "Вот так девка, настоящая сорви-головушка",-- думала Зинаида Тихоновна, наблюдая, как Юленька "резала" матери.   Несмотря на все усилия Доганскаго, разговор как-то совсем не вязялся, и получались самыя глупейшия паузы, как у актеров, которые перепутали реплики. Общее неловкое положение разрешилось совершенно неожиданно: приехал Симон Денисыч. В другое время на него не обратили бы и внимания, а теперь встретили с распростертыми обятиями, как избавителя; ему улыбались, внимательно слушали его безконечные разсказы, старались ему угодить. Это общее внимание растрогало Симона Денисыча, и он никогда не был, кажется, так счастлив, как сегодня, и несколько раз повторял:   -- Господа, что же это вы?.. Говорите же вы что-нибудь?   Отведя Доганскаго в сторону, Симон Денисыч проговорил ему шопотом:   -- Я сегодня просто безсовестно счастлив... Вот что значит семейный очаг, свой угол!  

VIII.