— Да он приехал-то трезвый. Ему, поди-ка, здесь уж на радостях подали.
— Че зря наговаривать на человека… Шутка ли — двадцать верст отмахал.
— Налейте ему, пускай выпьет, пускай простит нас, бессовестных. И верно, бессовестные какие…
И нарочный, выпив, простил, стал рассказывать, как он сам услышал о победе и как согласился ехать в Атамановку.
— А у нас-то все знают, нет? — громко спросил Максим, потому что шум нарастал.
— Все-е — как не все!
— Такую пальбу открыли — тут мертвые и то узнали.
— А дедушка-то? — вдруг вспомнив, вскинулась Лиза. — Дедушка Степан-то? Он со вчерашнего дня на мельнице че-то ладит. Дедушка-то не знает!
— Дак он выстрелы-то, поди-ка, слыхал?
— Че он слыхал! Он совсем глухой.
— Ой, дедушка-то и правда все еще воюет.
— Надо послать за ним — нехорошо.
Опять завозился нарочный, порываясь ехать на мельницу, чтобы «исполнить свой долг до последнего человека — до дедушки», но его усадили, уговорили остаться. Выскочил Нестор, конь его, на котором он прыгал весь день, так нерасседланным и стоял на дворе, за ним кинулись еще двое парней. Бабы, высовываясь в окна, закричали вдогонку:
— Вы только там ему ниче не говорите. Сюда везите.
— Вяжите и везите.
— Не вздумайте вязать. Ишо помрет.
Снова уселись за столы, снова налили, на этот раз сусла, за которым бегали домой к Иннокентию Ивановичу. Сам он, как все, не понес, выждал подходящий момент и объявил, что у него есть сусло, чтоб каждый знал: Иннокентия Ивановича сусло. Но оно и верно было хорошо — тягучее, обманчиво-сладкое, хмельное. Бабы заахали, зачмокали, взялись вспоминать, как варили его до войны, какие богатые были праздники, с чьих домов начиналась гулянка.
— Нагуляемся еще, бабы, нагуляемся, — крикнул веселый, с красным лицом Максим, поддергивая раненую руку. — Где наша не пропадала! Все будет. Скоро придут мужики…
— Кому приходить-то? — негромко, но внятно, слышно для всех спросила Вера Орлова, вдовая молодайка, оставшаяся с мальчишкой.
— Ну… — замялся Максим, — кто-нибудь придет…
— По моим сведениям, — поднимаясь, доложил Иннокентий Иванович, — должно прийти шесть человек. — Он отыскал за столом Настену. — Это с Андреем Гуськовым, который без вести пропавший.
— Кто да кто еще?
— Да что мы, не знаем кто? Чего спрашивать!
Но Иннокентий Иванович взялся перечислять.
— А моего почему не считаешь? — заговорила вдруг Надька, когда он кончил, заговорила сразу, как сорвавшись, требовательно и зло. — Или считать дальше не умеешь, счетный работник?
— Потому что ты извещение получала. — Непросто было сбить с толку Иннокентия Ивановича, он знал, что отвечать.
— Ну и что, что получала? А ты считай. Он придет. Я говорю: он придет, — с вызовом обращаясь ко всем, накалялась Надька. — Вот увидите. Не надейтесь, что не придет. Придет и собьет твой счет. Так что считай сразу. Не шесть, а семь — так и говори.
— Тогда и мой придет, — глухо, не глядя ни на кого, сказала Вера Орлова.
— Про твоего не знаю, а мой придет.
Бабы неловко заговорили: