Атомный проект СССР в воспоминаниях участников: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бывшие друзья и коллеги, вместе начинавшие работать в проекте, разошлись по разным «фирмам» и стали противниками. Так, например, произошло с А. Д. Сахаровым (Арзамас-16) и Е. И. Забабахиным (Челябинск-70). Они одновременно представили разные варианты нового «изделия». Сахаров, одержимый своей теорией непороговых биологических эффектов, посчитал, что двойное испытание нанесет слишком большой вред человечеству. Какой выход предлагает Сахаров? Он настаивает на отмене испытания уральского изделия. Забабахин отказывает. Андрей Дмитриевич подробно в своих воспоминаниях описывает этот конфликт, делая акцент на «твердолобости» министра МСМ Е. П. Славского и Е. И. Забабахина, которые не пошли на отмену второго испытания^[30].

Чтобы разобраться в этой ситуации, посмотрим на нее глазами одного из уральских «бомбоделов» Л. П. Феоктистова. Прежде всего Лев Петрович оспаривает известный упрек Сахарова о предпочтении Челябинска-70 Арзамасу-16: «Из „Воспоминаний“ Сахарова читатель узнаёт, в противоречии со сказанным чуть ранее, что руководитель Средмаша В. А. Малышев был снят с работы за недостаточное внимание ко второму объекту. …На мой взгляд, если министерство и протежировало нам, то не только из-за великоросских настроений, но и по делу, по сути»^[31]. Будучи свидетелем памятного разговора Сахарова и Забабахина, он поддерживает Сахарова ровно до того момента, пока тот говорит о непороговых эффектах. Как только речь доходит до отмены испытания, Феоктистов жестко оппонирует Сахарову, подробно разъясняя читателю технологичность и инженерное изящество «своего изделия»^[32].

Тон и логика двух ученых позволяет нам указать на истинные мотивы оппонентов. Данные изделия должны были стать основным боеприпасом для стратегических сил и идти в производство огромной серией, обеспечив дополнительный приток средств к одному из объектов и признание его первостепенного значения для обороны Родины.

Соревнование между центрами не ограничивалось только этим случаем. По-разному подходили конструкторы к вопросам радиационной стойкости зарядов в случае применения противоракетных комплексов с ядерными боевыми частями. Уральцы гордились тем, что данную проблему они решили с помощью натурных испытаний. Кроме того, они подчеркивали, что предложили гораздо больше конструкций зарядов при меньшей численности коллектива: «Первая водородная бомба нового образца была создана в Арзамасе-16 в 1955 году, но между испытательным образцом и серийным оружием существует большая разница. В 1957 году была уже испытана бомба, которую передали на вооружение Советской Армии. Сделана она была именно в Челябинске-70, и группа наших учёных, в том числе Феоктистов, была награждена Ленинской премией. В 70-е годы общее количество зарядов, имеющихся на вооружении армии, более чем на две трети было челябинским, хотя работало у нас втрое меньше специалистов, чем в Арзамасе-16. Я могу быть, конечно, и необъективным, но считаю, что многие рекордные вещи были созданы именно в нашем институте. Может, это объяснялось молодостью, большей смелостью, что для нашего института было более характерно, чем для Арзамаса. Мы шли на предельные испытания, на грани отказа»^[33].

Кто же победил в соревновании? Л. Феоктистов, проработавший в обоих коллективах, в своих воспоминаниях указывает, что в чисто военно-техническом плане изделия ВНИИТФ гораздо эффективнее и технологичнее, но победу в соревновании одержали конструкторы из Арзамаса-16. Победа, по его мнению, заключалась в способности ВНИИЭФ решать широкий круг задач, легко переориентироваться с одной темы на другую: «Теперь я начинаю понимать и оценивать, что институт под его [Ю. Б. Харитона] руководством всегда шёл значительно более широким научным фронтом. В переломный момент, который ныне переживает страна, это даёт о себе знать. Сегодня, когда интерес к оружию заметно снизился, а рыночные тенденции нарастают, учёным и специалистам из Арзамаса-16 (ВНИИЭФ) легче, чем моим соратникам из Челябинска-70 (ВНИИТФ), приспособиться, найти себя в новом качестве»^[34].

Однако эффективно ли работали инженеры научных центров? В воспоминаниях В. И. Жучихина из ВНИИТФ мы узнаем о том, что для срочной разработки устройства для глушения газового факела в Узбекистане были мобилизованы все научные силы ВНИИТФ, в том числе снятые с военной проблематики^[35]. Хорошо это или плохо? Мемуарист уклоняется от прямого ответа. Для него отвлечение от работы большей части коллектива не является принципиальной проблемой, важен только успех срочного дела. По мнению бывшего директора опытного завода ВНИИТФ, эффективность работы центра была очень высока: «Жизнь у атомщиков шла с коэффициентом один к десяти. То есть за год мы проживали столько же, сколько в другой отрасли за десять лет. <…> По моим понятиям, если за год испытывали, скажем, десять [изделий], то пять из них могли пойти в серию. Под них ведь надо было ещё носитель найти. Да и „приволжане“, со своей стороны, немало предлагали. Короче, четыре-пять — где-то так. А может, и меньше… Разработок нашего института действительно было много. Во всяком случае, не меньше, чем у „приволжан“. Там, конечно, больше проводили опытов, науку толкали. Наши были не то чтобы более приземлённые — слово нехорошее в этом контексте, — а более практичные. Может, в силу сложившихся прямых контактов с разработчиками носителей. Знаю, например, что у Бориса Васильевича Литвинова с самого начала установились очень продуктивные отношения со своими коллегами-ракетчиками. По этой причине наши „изделия“ лучше „вписывались“ в требуемые параметры средств доставки»^[36].

Дискуссии о вкладе каждой из фирм в укрепление обороноспособности нашей Родины будут продолжаться вечно, но все распри и обиды забываются, когда речь заходит о «научных капитанах» отрасли, возглавлявших и направлявших ее развитие более пятидесяти лет.

Советский атомный проект не мог состояться без научного и организационного таланта И. В. Курчатова. Курчатов, пожалуй, единственный из деятелей отрасли, кто широко известен не только в России, но и мире. Он стал «лицом» не только советской ядерной физики и энергетики, но и всей советской науки.

Классический портрет Курчатова составил его верный друг А. П. Александров. Он характеризует Игоря Васильевича как обаятельного, интеллигентного и чрезвычайно организованного, требовательного в делах человека: «Это был наш ровесник, красивый парень, живой и умный. <…>… у него был широкий кругозор, довольно строгое мышление, и в то же время, вероятно, из-за недостатка математической подготовки, отвращение к расчётам, при которых теряется физическая картина явлений, его интересующих. <…> …Работа с ним всегда была сопряжена со смехом и шутками, розыгрышами и в то же время всегда была напряжённой, собранной, увлекательной. <…> Прецизионный магазин ёмкостей, а он нам был очень нужен, был только у Курчатова. Пришлось попросить. И тут мы этого милого, доброжелательного, готового всё отдать человека узнали с другой стороны. …Нужно сказать, что поначалу такой стиль разговора мне был отвратителен, но потом я понял, что тут нет никакой недоброжелательности, что это отражение той чрезвычайно строгой организованности, которая была свойственна Игорю Васильевичу»^[37]. Особо Александровым подчеркиваются организационные способности Курчатова, проявившиеся задолго до атомного проекта: «Курчатов всегда славился среди нас своими организационными талантами. Как только была какая-либо возможность, он начинал что-то организовывать, требовал, чтобы все выполняли, что обещали, и т. д. …Он мог заставить работать вместе людей, просто не терпевших друг друга, — интересы дела он ставил выше человеческих отношений, мышиной возни, которая нередко встречается в научных учреждениях и очень мешает делу. В то же время Курчатов всегда ясно представлял себе человеческие качества тех, с кем работал, их стремления и интересы, он умел создать обстановку, в которой появлялась личная удовлетворённость у всех этих разнообразных людей»^[38]. Поэтому назначение Курчатова на должность научного руководителя проекта рассматривается Анатолием Петровичем как естественное: «Курчатов уже давно, несмотря на ревность некоторых его коллег, в том числе очень заслуженных учёных, воспринимался нами как организатор и координатор всех работ в области ядерной физики. В Ленинграде прошла Международная конференция физиков, где Игорь Васильевич первый раз был воспринят как ведущий специалист в физике ядра»^[39]. При этом, подчеркивает автор воспоминаний, разворачивавшийся проект вызвал «душевную перестройку» Курчатова, вынужденного использовать непривычные в научной среде методы параллельного проектирования разных элементов промышленной цепочки, единственно возможные для победы в атомном соревновании: «В полной мере только Курчатов осознавал всю сложность и опасность нового подхода к ведению работ, хотя и руководство страны понимало, что потеря времени может создать неминуемую угрозу самому существованию нашей Родины. Поначалу Бороду корили за то, что он разбрасывается, предрекали, что он не успеет „собрать все силы в кулак“, и так далее. Однако постепенно пришло понимание, что это единственно разумный метод организации работ, что, в конечном счете, большинство страхующих разработок не пропадает, а находит своё, иногда совершенно неожиданное применение»^[40].

Особый стиль работы Курчатова в полной мере ощутили на себе «курчатовские ребята» — научные сотрудники, непосредственно работавшие с ним по «главной теме» — созданию ядерного оружия. Среди них будущий академик М. А. Садовский, ставший научным руководителем Семипалатинского полигона. Михаил Александрович, как Курчатов и Александров, был тоже «птенцом папы Иоффе», но до начала проекта прямых контактов между ними не было^[41]. Во время эвакуации в Казани Иоффе сообщил Садовскому, что решил сделать Курчатова своим преемником. Видя немалое удивление ученика, Иоффе так разъяснил свой выбор: «В Игоре Васильевиче собран весь комплекс качеств, необходимых руководителю такого нового научного учреждения, как Физико-технический: он широко понимает задачи науки, отлично разбирается в технических проблемах и как никто умеет вовлечь, заинтересовать участников своего дела. Кроме того, он понимает возможности каждого и умеет правильно выбрать для них наиболее подходящую роль»^[42].

Процессы, протекающие при ядерных взрывах, требовали тщательного анализа. Общее руководство этими проблемами возложили на Н. Н. Семенова, а значительная часть практической работы легла на спецсектор Института химической физики во главе с Садовским. Контакты с Курчатовым после этого стали регулярными: «Постоянные контакты и наиболее близкие отношения с Игорем Васильевичем возникли у меня во время многолетних испытаний на полигоне под Семипалатинском»^[43].

Полигонная жизнь отличалась от научно-академической большей свободой и возможностями для неформального общения. В то же время на испытаниях постоянно возникали непредвиденные обстоятельства и неучтенные научные и технические проблемы, требующие оперативного решения. В таких экстремальных условиях Курчатов также проявлял себя как отличный организатор и деятельный ученый, обладавший талантом оценки и осмысления всей «синтетической проблемы» в комплексе:

«Вечером после обеда все собирались в гостинице, где жил не только Игорь Васильевич, но и многочисленное начальство, прибывавшее на особо ответственные испытания. После напряжённого рабочего дня вся эта публика с удовольствием отдыхала, разговоры велись на разные вольные темы, и вдруг… бодрый голос Игоря Васильевича: „Мукасий, собирай рукребят!“ Мукосеев был порученцем Игоря Васильевича, осуществлявшим связь со всеми участниками испытаний. Проходило минут пять-десять, и „руководящие ребята“ — министры, генералы и академики — собирались в комнате Игоря Васильевича, и начиналось обсуждение выполненного и намёток будущих работ. Команд не было — исполнители заданий сами рассказывали о том, что и как они собираются делать, договаривались друг с другом. Всё это на глазах Игоря Васильевича, который в своей памяти собирал и систематизировал не отдельные детали, а создавал синтетическую картину состояния подготовки к испытаниям на данный момент»^[44]. Важной чертой характера Курчатова было стремление к постоянно напряженной работе и «озадачиванию» сотрудников. При этом, как подчеркивает Садовский, Курчатов «не командовал, а скорее советовал или советовался с собеседником о том, как наилучшим образом осуществить задание»^[45]. Стремясь занять своих коллег во время вынужденных простоев, Игорь Васильевич даже на полигоне организовал семинар «научных восторгов» для своих сотрудников^[46].

Для Александрова и Садовского научный гений Курчатова, не отделимый от его организаторских способностей, не вызывал сомнений. Однако далеко не все соглашались с этим. В частности, Я. П. Терлецкий критически отзывался о научном потенциале советских физиков «школы Иоффе», к которой относился Курчатов, «ходивших проторенными американцами путями»^[47]. Говоря о познаниях ученых, задействованных в атомном проекте, опальный профессор подчеркивает их зависимость от разведывательной информации: «Я был поражен знаниями наших ученых и только позже, по возвращении из Дании, когда вплотную познакомился с имевшимися материалами разведки, я понял, что все эти познания не столько плод собственных размышлений, сколько переложение всего того огромного запаса знаний, которые содержались в материалах, переданных нам иностранцами, верившими, что они не будут использованы во вред человечеству»^[48]. Важно подчеркнуть, что Терлецкий в своих воспоминаниях критически оценивает именно научный потенциал Курчатова и созданный вокруг него «культ сверхгениальности», но не его способности организатора: «Такое изображение Игоря Васильевича Курчатова умаляет его истинные заслуги как действительно крупного ученого, проявившего феноменальные организаторские способности и сумевшего в нашей стране, обладавшей гораздо меньшим научно-техническим потенциалом, чем США, истощенной тяжелейшей войной, организовать научные исследования, мобилизовать научно-технические кадры и, используя преимущества нашей социалистической системы, решить задачу создания атомного оружия в необычайно короткие сроки»^[49].

С Терлецким можно согласиться, можно полемизировать, но существование «культа Курчатова» оспорить трудно.

Если для физиков-ядерщиков богом был Курчатов, то для физиков-«оружейников» первым после бога был Ю. Б. Харитон, поскольку Курчатов — отец проекта и реактора, а Харитон — отец первой бомбы. Если мы говорим о «культе Курчатова» в академической науке вообще, то в узких кругах культ Харитона существует без всяких оговорок и кавычек. Широко известны опубликованные в предвоенные годы классические работы Ю. Б. Харитона и Я. Б. Зельдовича, относящиеся к делению урана, и «критерий Харитона» о критическом диаметре зарядов взрывчатого вещества. Однако ни в одной из публикаций ВНИИЭФ в числе соавторов фамилии Харитона не найти, хотя все научные проблемы института многократно с ним обсуждались, и это, естественно, делало его фактическим участником проводимых исследований. В этом проявлялась исключительная скромность и полное отсутствие тщеславия Юлия Борисовича. Высочайшая ответственность за выполнение государственных задач сочеталась у Юлия Борисовича с высокой мерой человечности и чуткости. Каждый сотрудник института ощущал это на себе.

Выше говорилось о борьбе двух ядерных центров за первенство в отрасли. Ю. Б. Харитон всю жизнь руководил РФЯЦ-ВНИИЭФ (Арзамас-16). Однако работники РФЯЦ-ВНИИТФ (Челябинск-70) не склонны оценивать его как конкурента: он был их учителем и наставником. Все мемуаристы единодушно подчеркивают деликатность и интеллигентность Харитона: «Я впервые видел Ю. Б. в полной растерянности. У него покраснели уши, на лице — вымученная улыбка, и чувствовалось еле сдерживаемое из-за природной деликатности желание накричать на военного»^[50]. Однако мягкость и застенчивость сочетались у него с невероятной работоспособностью, требовательностью и вниманием к самым мелким деталям: «Ю. Б. учинил нам страшный разгон из-за того, что в тетради один столбец таблицы был зачеркнут, а рядом были записаны другие результаты. Возмущенный Ю. Б. потребовал тут же в тетради объяснение и причину зачеркиваний»^[51]. Один из учеников Ю. Б. Харитона Л. Альтшулер называет такой стиль работы «юбизмом»: «Как работал Ю. Б. Харитон? Он никому не доверял. И, конечно, был прав. Глубокое проникновение Юлием Борисовичем во все детали проводимых исследований и величайшая ответственность за их результаты приобрели в институте название „юбизм“»^[52].

Упомянув Харитона, необходимо вспомнить Я. Б. Зельдовича. Несмотря на то, что Зельдович, как и Харитон, участвовал в проекте еще до его начала, по кулуарным причинам его научная карьера была не столь успешной, как у его друга. Сахаров по этому поводу точно заметил: «Пригласили Игоря Евгеньевича, Юлия Борисовича. Зельдович и я под категорию „старших“ не подходили»^[53]. Феоктистов, вспоминая о Зельдовиче, подчеркивает два принципиальных момента. Во-первых, его готовность помочь, направить молодого специалиста: «Но всё оказалось не так страшно. Одной-двумя подсказками, не унижая самолюбия, тебе быстро разжёвывают, что вся механика построена на законах сохранения массы, импульса, энергии. А дальше уже совсем просто… Тот урок я не забуду до конца своих дней. При всей своей занятости Яков Борисович много времени отдавал нашему обучению. По обыкновению он приходил не утром, а ближе к обеду, с толстой тетрадкой, и начинал рассказывать. Когда бы ни приезжал Я. Б. из столицы, он сразу собирал всех и выкладывал научные новости»^[54]. Во-вторых, умение быстро переориентироваться с одной задачи на другую: «Многие любят что-то начинать, но далеко не всякий умеет и желает завершать им же начатое. И тянется, бывает, то или иное дело нудно и бесконечно долго, пожирая немалые средства. Совсем не так было в то динамичное время. Потратив четыре года на работу в этом направлении, очень тонкую и увлекательную с физической точки зрения, мы вдруг в какой-то момент осознали её неконкурентоспособность. Буквально за несколько дней весь коллектив был переориентирован»^[55].

Феоктистов обращает внимание и на другую особенность Зельдовича: «Шеф был прирождённым лидером. Он это знал, но никогда не подчёркивал — не было необходимости, всё было очевидно»^[56]. Согласен с ним и Л. Альтшулер: «Широта интересов Якова Борисовича сближала его с титанами эпохи Возрождения. По календарной хронологии он прожил одну человеческую жизнь, которая вместила несколько научных биографий. Жизнь его была посвящена взрывам нарастающей мощности: детонации химических взрывчатых веществ, цепным реакциям и ядерным взрывам, а также Большому взрыву, образовавшему нашу Вселенную. Не случайно известный английский астрофизик Хоукинг считал фамилию Зельдовича общим псевдонимом большой группы советских физиков наподобие знаменитого Бурбаки французских математиков»^[57].

Лев Феоктистов поднял очень интересную проблему. Все руководители атомного проекта в историографии довольно часто предстают неформальными лидерами своих подразделений. Исследователи делают из этого далеко идущие выводы об особенностях отношений внутри коллективов. Анализ отраслевой мемуаристики в примере с Харитоном, Зельдовичем и некоторыми другими руководителями позволяет существенно скорректировать это мнение.

По штату Харитон был научным руководителем института, а Зельдович возглавлял весь теоретический сектор в Арзамасе-16, состоявший из нескольких отделов. Отдел, где работал Сахаров, возглавлял И. Е. Тамм, а отдел Феоктистова — Д. А. Франк-Каменецкий. Сахаров слово «лидер» вообще не употребляет, хотя с большой теплотой отзывается обо всех указанных лицах. Для него Тамм — наставник, Зельдович — друг, хотя и отстранившийся от него, а Харитон — наставник^[58]. Феоктистов называет Зельдовича «учителем, шефом, лидером», Франк-Каменецкий, в его оценках, «добрейший наставник», а Харитон — патриарх^[59]. Эти отношения были чем-то большим, чем лидерство. Наверное, следует определить их как научное единство, основанное на глубоком уважении и учителей, и учеников к знаниям, талантам и честности друг друга.

Я. Зельдович, Д. Франк-Каменецкий, Л. Феоктистов в разное время по собственному желанию ушли из отрасли в академическую науку. В какой-то момент эти выдающиеся ученые осознали: если в деле ничего нового не происходит и не предвидится, то зачем на это тратить время. Именно по этой причине они и ушли из отрасли. Они надеялись найти себя, переключившись на новые цели. Переключиться получилось не у всех. Как отмечают некоторые авторы, Зельдович, «будучи весьма гибким человеком», сумел уйти в «неисчерпаемую» астрофизику. По оценкам коллег-«оружейников», Л. Феоктистов, напротив, допустил роковую ошибку, поскольку не смог достичь на этом поприще тех успехов, которых мог достичь, оставшись в отрасли^[60].

А как сам Феоктистов оценивает причины своего ухода? «Одна из причин моего ухода из Челябинска состояла в том, что мне стала ясна, правда, не в такой категорической степени, как сейчас, абсолютная бессмысленность испытаний. Я написал письмо Славскому о том, что если мы как страна в одностороннем порядке прекратили бы испытания, то политическая выгода для государства была бы намного больше, чем те технические крохи, которые возникают в результате испытаний. Я видел, как бы это выразиться поосторожнее, некоторую непорядочность. Военные да и многие из нашего ведомства хотели доказать, что они при деле. А к тому времени мы уже провели, грубо говоря, тысячу испытаний. Всё уже было известно и десятки раз проверено — ничего принципиально нового полигонные опыты не дают»^[61].

Как реагировали на их уход коллеги? Уход Зельдовича прошел почти незаметно, поскольку был удачен. С Феоктистовым сложнее. Коллеги и ученики искренне сожалеют об его уходе и не полной самореализации. С сочувствием говорят о личной драме ученого, который не смог полностью реализовать себя в академической среде. Они всячески подчеркивают уникальность, феноменальность Феоктистова, «их Льва».

Однако же сотрудники академика Феоктистова верны принципу «Лев мне друг, но истина дороже». Феоктистов, решивший публично высказать свои мысли об исчерпании темы, оказался под огнем критики бывших коллег. Да, он был «предан делу», но, уйдя с объекта, начал критику МСМ. Он нарушил неписанный «кодекс чести». Этот удивительный поступок его ученики пытаются объяснить только влиянием «тлетворной московской среды». «И Лев тоже несвободен в этом своём высказывании, потому что он жил тогда уже в Москве, понимаете? А когда был здесь, когда за свои разработки получал звание Героя, когда стал членкором академии, он с гордостью говорил: „Мы это вместе сделали, Боря. Я тебе благодарен“. И когда уезжал — то же самое: „Мы колоссальную работу тут сделали… И сделали её сообща!“ А вот пожив какое-то время в Москве, — понимаете, там другие ценности, — он уже стал говорить: а, мы всё уже сделали, больше делать ничего не надо! Тут он не прав. И когда я на этом настаиваю, я отдаю себе отчёт. Мы значительно продвинулись в том, что начинал сам Феоктистов, и знаем гораздо больше, чем кто-то может вообразить. Потому что ни на секунду не оставили работу. Да, она действительно может кому-то казаться „не слишком научной“ и всё прочее, но она нужна. Она необходима! Ведь надо думать не только о том, чтобы не было ещё одного Чернобыля, — нужно заботиться, чтобы наш арсенал был действительно работоспособен. И чтобы об этом знали те, кому следует это знать»^[62].

К сожалению, следует признать, что «команда» Феоктистова оказалась не способна на подвиг своего учителя. Его ученики подсознательно понимают, что их наставник прав в главном. Но признание его правоты означает признание собственной ненужности. Для преданных своему делу людей это невозможно.

Яркая, патетическая дискуссия вокруг академика Л. Феоктистова еще раз показывает, что к решению советской атомной проблемы были привлечены не просто крупные ученые, но неординарные личности, способные к формированию и отстаиванию собственного мнения, не совпадающего с мнением партии, правительства, научного сообщества.

При этом дело было не в принципиальном несогласии с советской властью или отраслью, нежеланием работать на нее. Наоборот, именно патриотические чувства заставляли высказывать свой протест против произвола и бюрократизма. Научные руководители с пониманием относились к выходкам своих подопечных и пытались минимизировать нежелательные последствия: «Я. Б. [Зельдович] вышел и сказал: „За такие шутки вам в следующий раз могут отрезать некоторые органы, и я не смогу уже вам помочь“»^[63].

Так случилось, что среди работников Арзамаса-16 евреев было гораздо больше, чем на других объектах. А. Д. Сахаров (кстати, только он) даже утверждает, что Арзамас-16 «свои» называли «Израилем», а Челябинск-70 — «Египтом». Борьба с космополитизмом и другие кампании конца 1940-х — начала 1950-х гг. больно ударили по коллективу ученых: «У нас к „жертвоприношению“ были намечены основоположник теории горения Д. А. Франк-Каменецкий, автор многочисленных экспериментальных методов В. А. Цукерман и я. Цукермана надуманно обвинили в нарушении режима секретности и в том, что его опыты противоречат марксистской диалектике. Франк-Каменецкого — в пессимистической проповеди о наступлении через столетие энергетического кризиса, а меня — в несогласии с линией партии в вопросах музыки и биологии. Но „жертвоприношение“ не состоялось, так как наступило 5 марта 1953 года»^[64].

В 1951 г. была проведена кампания по проверке идеологической подготовки руководящего состава. Л. Альтшулер осмелился не согласиться с линией партии. За это его хотели выслать с объекта. Только личное вмешательство Харитона позволило ученому продолжить работу. Этот урок не пошел впрок: «Что же касается моих высказываний, то они неоднократно воспринимались горкомом КПСС с беспокойством и осуждением. Наши отношения с руководством становились конфликтными в результате моих выступлений на собраниях в связи с венгерскими событиями в 1956 году и с осуждением советской официальной позиции в отношении шестидневной арабо-израильской войны 1967 года. Так что для меня „гласность“ началась ещё задолго до перестройки»^[65]. После многих аналогичных выступлений Альтшулер ушел с объекта в один день с А. Д. Сахаровым.

[30] См.: Сахаров А. Д. Указ. соч. С. 155.

[31] Феоктистов Л. П. Указ. соч. С. 150.

[32] Там же. С. 163.

[33] Аврорин Е. Н. Его выделяла необыкновенная артистичность // Лев и атом… С. 205.

[34] Феоктистов Л. П. Указ. соч. С. 164.

[35] См.: Там же. С. 145.

[36] Беляев. Б. Жизнь, которая стала историей // Воспоминания об академике Л. П. Феоктистове. Снежинск, 2003. С. 190.

[37] Александров А. П. Указ. соч. С. 13, 15.

[38] Там же. С. 19–20.

[39] Там же.

[40] Александров А. П. Указ. соч. С. 21.

[41] Садовский М. А. «Научные восторги» (об И. В. Курчатове) // Михаил Александрович Садовский: Очерки, воспоминания, материалы. М., 2004. С. 130.

[42] Там же.

[43] Там же. С. 132.

[44] Там же. С. 133.

[45] Садовский М. А. «Научные восторги» (об И. В. Курчатове)… С. 134.

[46] См.: Там же.

[47] Терлецкий Я. П. Указ. соч. С. 30–31.

[48] Там же.

[49] Там же. С. 41.

[50] Феоктистов Л. П. Указ. соч. С. 155.

[51] Вагин Е. В. «Полигоны, полигоны…»: Записки инженера-испытателя. Саров, 1999. С. 25.

[52] Альтшулер Л. В. Указ. соч. С. 30.

[53] Сахаров А. Д. Указ. соч. С. 160.

[54] Феоктистов Л. П. Указ. соч. С. 110.

[55] Там же. С. 111.

[56] Там же. С. 118.

[57] Альтшулер Л. В. Указ. соч. С. 35.

[58] См.: Сахаров А. Д. Указ. соч. С. 110–160.

[59] См.: Феоктистов Л. П. Указ. соч. С. 10–130.

[60] Аврорин Е. Н. Указ. соч. С. 207.

[61] Цит. по: Там же. С. 161.

[62] Мурашкин. Б. Указ. соч. С. 180.

[63] Феоктистов Л. П. Указ. соч. С. 145. (Однако в другом месте Феоктистов пишет: «Зельдович всегда подчёркивал свою аполитичность, отстранённость от житейских неприятностей. Иногда, вспоминаю, он и нас предупреждал: „Ребята, вы там сами за собой следите. Если влипнете, вытаскивать вас я не буду“» — Там же. С. 170).

[64] Альтшулер Л. В. Указ. соч. С. 36.

[65] Там же.