Божок на бис: читать начало книги онлайн

Есть в этом что-то очень… не забавное, а как там это слово? Курьезное, вот так скажем. Есть что-то очень курьезное в повторном погребении. Даже Иисус в шести футах под землей не оказался второй раз. Я бы предпочел, чтоб Матерь спрятала меня на чердаке или под кроватью. Но как бы то ни было.

Найдутся такие, кому интересны определенные стороны великого запределья, которых я в своем рассказе не касаюсь. Излагаю я мало по той причине, что, когда теряешься во времени и пространстве, это непросто. Сила тяготения уже никак не влияет, и потому о физических составляющих посмертия сказать я могу немногое. То, с чем я сонастроен, не зависит от моего местоположения. Может, дело в том, что, если моя судьба переплетена с чьими-то еще, меня тянет в эти стечения обстоятельств, будь то в прошлом или настоящем. Похоже, это у нас с Фрэнком есть незавершенное дело, с которым предстоит разобраться, а не у нас с Матерью, как я понимаю. Моя жизнь – если считать это жизнью – не привязана к “здесь” и “сейчас”. Я скольжу вне времени, а затем меня втягивает в тот или иной миг, один импульс жизни есть одиночный удар моего сердца. Сейчас я вижу разные события в своем прошлом как параллельные. Не так, как это бывает, пока жив, как ты это помнишь. Воспоминания – истории, что катятся человеку за спину, а воображение направляет его в будущее. Вспоминание и выдумка неразрывны, как единая капля воды.

Я себе так это понимаю: вечности нет, потому что нет времени. Знаете, как говорится: “У меня есть все время на свете”? У меня теперь есть все время на свете – и никакого времени нет. Смекайте, как хотите.

Вы когда-нибудь боялись пустоты в сердцевине всего – этого мира, жизни, вас самих? В каком-то смысле вы правы: ничего нет. Ничего из того, что вы знали, и ничто не значимо. Но шикарно. Совершенно шикарно оно и тянется во все стороны, по всем измерениям.

Знаю, это кончится. Пока я тут бисирую, за кулисами кто-то держит в руках тросы, готовится опустить занавес окончательно. Понемногу распускаются узлы. С каждым поворотом дух мой высвобождается. Единственный узел, что все еще держит меня, – не месть и не воздаяние. Любовь. Фрэнк спрашивает меня, зачем я здесь. То же самое я спрашиваю у себя самого, потому что уймы всего не знаю. Но чем глубже застревает он в вопросе “Зачем я здесь?” к себе самому, тем больше открывается неведомому и непостижимому; все начнет двигаться. Для нас с ним. Жаль, не могу сказать ему, что я тут не для того, чтобы умножать его тревоги насчет дара. Все сложно, и вот сейчас я чувствую, до чего все оно шатко. Влиять на Фрэнка я не могу, но ему пора браться за дело. Не рассиживать да раздумывать, нет.

Зато я тут становлюсь свидетелем первой любви. Фрэнк и Джун. Навели меня на мысли о моей первой любви – нашей с Летти. Сдается мне, тут и зарыты семена моего теперешнего положения.

Я родился и вырос в Карлоу, учился здесь некоторое время, провел почти всю жизнь в пределах этого графства. Но в ранние годы хотел отъехать подальше, посмотреть со стороны, так сказать. В основном хотелось удалиться от отцовой воли. Он решительно хотел вылепить из меня нечто похожее на искаженного себя. Моя мать, вечный мой союзник, устроила меня подмастерьем к мяснику. Не очень далеко. И вот там я познакомился с Летти, впервые влюбился.

Недалеко удалось мне уйти – отец дернул меня обратно. Родной город я больше никогда не покидал. Хоть и краткая была вылазка, горя она принесла немало. С Летти мы больше не виделись. Отец сказал, она уехала в Глазго. В услужение к какой-то состоятельной семье – мыть и прибирать у них, заботиться об их малышах. Но даже при всех сторонах и углах, с каких я теперь могу смотреть на любое положение дел, мне того не видно.

И вот я, сев на мель в этой фигурке, надеюсь, что вбросит меня в ее жизнь по мере ее раскрытия и одарит зрелищем того, как она танцует где-то, кружась, может, замужем и при выводке детворы под ногами, а может, смотрит из окна, грезит летним днем. Почему не получается у меня увидеть развертку ее жизни?

Такая вот малость незавершенного дела, с чем нужно разобраться, и есть у меня чувство, что мне понадобится для этого помощь Фрэнка. Такова природа семей – вечно передавать свои заботы следующему поколению. Плодить печали и радости и всякой разверстой раной тоже неизбежно делиться.

Думаете, сердце у вас постоянно в середке всех дел, колотится в груди, но все совсем не так. Сердце уходит, бросает вас миллион раз, покуда не выдаст свою последнюю барабанную дробь. Свой путь ему полагалось торить, чертить свои карты. Выскальзывало оно по ночам, странствовало по континентам, металось по спальне, рвалось в бурю, бросало вызов логике и времени. Когда явится мне Летти, то не будет то сердце, что билось так, как в ту пору. Красные следы его повсюду вокруг меня, вычерчивают карту другого толка, перекрестья троп, проложенных нуждами и страхами, – странствий не свершенных, воображенных, на какие уповали; они тусклы, но все равно вот они. Чудно это – как открывается мне новый способ видеть, когда я утратил способность зрения: я превратился в существо другого сорта, и здесь меня больше нет.

Лена режет Кати

Просыпаюсь где-то в десять. Иду в тубзик; двери в спальни Матери и Берни открыты, постели пусты. Уехали. Внизу в кухне свалка, кружки и плошки сгружены в мойку, на столе рассыпаны-разлиты хлопья и молоко. Торопились, похоже, рвались в путь. Ставлю чайник, организую себе чашку чаю. Молока осталось всего ничего, мне на приличную порцию хлопьев не хватит. Лезу в куртку за покуркой. Обычно мне в такую рань не хочется, но в доме ощущается пустота. Конечно, в углу сада Божок, можно его выкопать. По крайней мере пару дней мы с ним будем вдвоем – глядишь, удастся что-то из него вытрясти.

Вытаскиваю сиги, из кармана вываливается бумажка. Телефон Джун. Подбираю ее, кладу перед собой. Если наберу именно эти цифры в таком вот точно порядке, она отзовется. Или включится автоответчик. Она, возможно, скажет: “Алло, кто это?” – потому что моего номера у нее нет. И тогда что? Назваться, сказать что-то про вчерашний вечер? В том-то все дело: я не могу придумать, что бы еще такого сказать.

Можно было б позвонить ей с другого номера: думаю, на почте все еще есть таксофон. Если позвонить оттуда, можно просто послушать ее голос. Странная это мысль, но я вроде бы даже врубаюсь, с чего человеку хочется услышать, как кто-то говорит, и при этом чтоб не надо было ничего произносить в ответ. Брось, Фрэнк, у тебя пока не все так запущено. Проще отправить текстовое, но Скок велел звонить.

– Привет, – говорю, глядя на клочок бумажки передо мной. – Скажи-ка, а ты не хочешь сходить выпить вместе?

Откуда ей знать, кто я такой? Представься сперва.

– Привет. Это Фрэнк. Ну, который лишай.

Не туда. Не надо об этом заикаться. Если я вообще хочу ее увидеть еще хоть раз, надо придумать, как избежать всей этой темы с целительством. Скажу ей напрямик. В семье произошла путаница. Я на самом деле не седьмой сын. Как-то жалко звучит. Придумаю что получше.

– Это Фрэнк. Вчерашний. Я вот думаю, не хочешь ли со мной на свидание?

Нет, не “со мной на свидание”.

– Сходим выпить? – пробую я, так вот походя. Уже лучше. Надо бы, может, записать это дело, прежде чем ей звонить. – Прогуляемся выпить? – говорю я теперь чуть громче, настойчивее.

– Размечтался, – голос у меня за спиной.

Что за херня? Я разворачиваюсь. Дверной проем заполняет собой Лена. Деваха она рослая, но подходит ко мне вся такая манерная, в остроносых меховых сапогах, у которых из-под меха мыски торчат. Ноги у нее от этого похожи на козлиные копыта.

– Тебя откуда, блин, принесло?

Она усаживается напротив, морщит нос, глядя на беспорядок: пакет сахара и пакет из-под молока, обрывок фольги, из которого я вылепил пепельницу. В один и тот же миг взгляды у нас падают на нож – Берни оставил его вчера на столе. Вряд ли она меня замочит в моем же доме. Смотрит на меня, бровки тоненькие, тянется, берет нож. Ё-моё. Зрачки – булавочные головки. С того, на чем ей положено быть, она явно слезла и сейчас на чем-то другом.

– Где твоя мать?

– Рановато припираться в гости, – я ей. Видок у нее такой, будто она всю ночь где-то болталась. – Шла бы ты домой. Весь дом перебудишь.

– Кого? Ты тут один. Я сидела на выгоне, видела, как грузовик с пивоварни подъезжал.

Говоря все это, она ножом отрезает задник коробки из-под хлопьев.