Жах! — жесткой стрелой ударило в резной наличник над головой, и тут же певуче ответил арбалет Руты: ахнул и покатился вбок бородатый дружинник, притаившийся с луком за углом дровяного сарая. Молодец сестричка! — крикнул Данька и, нахмурившись, вытянул из ножен бесконечное лезвие меча: не вороном, так лезвием достану… Подходи по одному.
Он ждал недолго — вертким зверьком метнулось что-то в сенях, шарахнулось от протянутой когтистой лапы и блеснуло острым лезвием топора. «Добро пожаловать!» — злобно пробормотал Данька и, в широком прыжке пролетев полкомнаты, приземлился наперерез вражескому дружиннику. Увидел — смазанным пятном краснеет рожа, ниже темные пятна грязи на рубахе и — скользкая молния боевой секиры вздымается в руках, подлетает вверх для удара! «Ну нет, так ты не успеешь», — хмыкнул Данила и тупо ткнул острием меча в середину рубахи. Удар, видимо, получился сильным — дружинник беззвучно дернулся и, заваливаясь головой на грудь, спиной вперед вылетел через дверь наружу…
Следующий! — в голос проорал Данька и мельком оглянулся вбок. Там дядька Сильвестр обнимал за шею другого вражеского воина, который успел было протиснуть в окно половину туловища, а теперь только беззвучно надувал щеки и пытался уколоть медведя кинжалом в бедро. «Наши дела на так уж плохи», — усмехнулся Данька и вновь повернулся лицом к двери: услышал быстрые шаги очередного посетителя. Нагнул голову, выставил вперед меч и приготовился встретить гостя крайне недружелюбным взглядом.
Человек вышагнул из-за косяка, зачем-то сжимая в руке до смешного узенький и короткий кинжал, — и Данька похолодел. Глаза. Глаза были знакомые — глубокие и темные, с жесткой серой рябью по поверхности, с мягкой темнотой на дне. За эти два дня Данила позабыл, что у человека может быть подобный взгляд.
— Ты уж прости меня, Алеша… Кажется, я поранил кого-то из твоих друзей… — пробормотал Данька, опуская меч.
Старцев помолчал, подчеркнуто неторопливо оглядел тесную комнату, набитую разъяренными медведями и красивыми девушками.
— А ты тут устроился совсем неплохо! — наконец улыбнулся он, приветственно распахивая руки. — Это мне надо извиниться, что потревожил. Ха-ха-ха, дружище! Признаться, рад тебя видеть живым. Наконец мы в сборе… Идем скорее в крепость — там валяется пьяный Бисер, он проснется и заобнимает тебя до смерти.
— Славка? Он тоже здесь? — Данила радостно сдавил князя Алексиоса Геурона в объятьях и даже совершенно неожиданно для самого себя чмокнул его в отросшую бороду на худой щеке. — Значит, сегодня пьем! У меня в телеге полный улей лучшего боярского меду… Я думаю, Стенька особенно оценит!
Старцев вздрогнул и отступил на шаг.
— Стенька… я почему-то забыл о нем.
ХРОНИКА ЖИРОБРЕГСКОГО СЪЕЗДА
(Послесловие Степана Тешилова, временно и.о. языческого кумира Траяна Держателя, представляющее собой краткий отчет о Жиробрегском (Великосиськовском) съезде)
Я и сам не люблю прологи и послесловия. Всему виной досадное совпадение, по которому ни один из авторов не включил в свой дневник сколько-нибудь вразумительного описания столь важного события, как Жиробрегский (Великосиськовский) съезд пучинистов.
В отличие от большинства позднейших исследователей, я не склонен объяснять это излишним пристрастием игроков к алыберскому вину из передвижного погребка царя Леванида Зиждителя, а также к боярскому меду с пасеки деда Посуха. Бесспорно, каждому приятно видеть старых друзей, земляков по исторической эпохе, живыми и здоровыми после двух дней, проведенных среди глухого варварства и какой-то поистине хрестоматийной дикости. Душевное радование, совершенно естественное в подобных обстоятельствах, могло в какой-то мере отвлечь Мстислава, Алексиоса и Данилу от прямой обязанности искренне и беспристрастно описывать каждую секунду своего анахроничного бытия в ходе небывалого эксперимента с Серебряным Колоколом.
Однако единственно пьянством и необузданным ликованием дружества невозможно оправдать их удивительного невнимания к замечательному консилиуму князей, богатырей и старцев, состоявшемуся утром 18 июня 970 года по Р.Х. в городе Жиробреге (новое название — Великие Сиськи). Как известно, именно на этом съезде дебютанты смогли наконец разобраться в лихорадочной мешанине имен и названий, окружавшей их с самой первой секунды игрового времени. Внимательный читатель заметил, пожалуй, что лишь дебют Алексиоса Геурона охарактеризовался некоторой степенью осознания игроком того, чью партию и на чьей стороне ему приходится играть (с другой стороны, что касается, например, безумного гамбита Мстиславки Лыковича, здесь вплоть до самого Жиробрегского съезда царила, как можно видеть, совершенная сумятица политических и нравственных воззрений игрока). Таким образом, трое друзей с необходимостью осознавали всю важности происходящего на съезде и не могли манкировать своими обязанностями наблюдателей-хроникеров единственно из слабости к хмельным напиткам. Я уверен, что им попросту не достало времени изложить события на бумаге (точнее, бересте) как раз по причине чрезвычайной загруженности и ангажированности в дела съезда.
Нам доподлинно известно, что съезд начал свою работу в девять часов утра. Сигналом к открытию заседаний стало известие об окончательном пробуждении одного из участников, который долгое время не мог прийти в себя после пира, устроенного накануне наместником Босятой. Поднявшись из палатного бруса в просторную и светлую горницу, где уже собрались коллеги, Мстислав Лыкович попросил пива и, получив его, с весьма задумчивым и даже трагическим видом занял почетное место в торце стола — впрочем, оно и полагалось ему как новому правителю Жиробрега. Заметим, что играл он эту ответственную роль недолго — поморщившись и тяжело качнув головой, произнес:
— Не… так жить нельзя. Великие Сиськи — слишком шумный и развратный город, мне такие не нравятся. Мне уже не семнадцать лет. Я хочу тишины…
Когда десятник Лито, постучав рукоятью меча в щит, призвал собравшихся к молчаливому вниманию, Мстислав добавил:
— Надоело быть князем. Голова болит. Лешка, забирай ты у меня этот паршивый Жиробрег с Опорьем в придачу! Тошнит смотреть на благополучие коррумпированной верхушки. Рыба, она — тухнет с головы, господа! Я это чувствую. Девушка, мне бы еще пивка…
Таким образом, при многочисленных свидетелях был произведен юридически обоснованный акт передачи комплекса полномочий и ответственности по управлению и администрированию вотчинного княжества Опорьевского и Жиробрегского (Великосиськовского) от одного физического лица к другому на правах генеральной доверенности. Поскольку с этого момента хозяином города стал князь Алексиос Геурон, он и принял на себя обязанности председательствующего на съезде — а Мстислав, выпив еще пива, стал от скуки царапать чего-то на бересте, в изобилии имевшейся на столах для нужд участников совещания. Мстиславкину рукопись нельзя назвать в строгом смысле протоколом съезда, однако мы приведем ее полностью как единственный уцелевший подлинный документ о столь знаменательном событии:
Надписи на полях:
В двух последних замечаниях Мстиславушка совершенно прав: я по достоинству оценил Опорьевское пиво. В бытность Траяном, ваш покорный слуга имел возможность заказывать любые сорта меда, пива и бражки — деликатесы доставляли в мою татранскую резиденцию гигантские пчелы, огненные вилы-самовилы и молодые жрецы-неофиты. Считаю, что опорьевское пиво (и в частности, сорт светлого ламбика, о котором говорил Мстислав и который с его легкой руки получил название «Слеза любимой женщины») никак не хуже «Харпа» или «Сэмьюэля Эдамса», уступая, пожалуй, только пятому номеру питерской «Балтики». Впрочем, я отвлекся — а все потому, что благодарен Славке, который упомянул мое имя хотя бы в контексте вынесенных на поля заметок о пиве.
Вообще говоря, я нахожу вопиющим тот факт, что мои друзья, очутившись в новом игровом пространстве десятого века, так редко вспоминали обо мне, несчастном студенте, вынужденном исполнять обязанности древнего языческого божества. Впрочем, я понимаю, что приятели были заняты собственными проблемами и едва ли могли выкроить свободную минутку для того, чтобы просто задуматься: а что же все-таки произошло с ними после удара в Колокол? Лично у меня было гораздо больше свободного времени — и я думал о своих горемычных друзьях практически ежеминутно. Во многом потому, что наблюдал все, что с ними происходило, в волшебном зеркале из горного хрусталя — оно находится в моем серебряном дворце в нижних пещерах. Я вообще чаще бывал именно в серебряном дворце — в золотом гораздо холоднее и слишком много невольниц, они путаются в ногах и мешают управлять страной…
Почему Траяном стал именно я? Об этом расскажу в моем дневнике, который надеюсь вскорости подготовить к изданию вместе с продолжением рассказа о Славке, Даниле и Алексиосе во втором томе «Древнерусской игры». Пока замечу вкратце, что ничуть не испытываю, гордости в связи с тем, что в новых декорациях языческой Руси я стал не холопом, не кузнецом и даже не князем, а… народным кумиром, почти божеством (точнее, узурпировал место прежнего мошенника-чародея, выдававшего себя за это божество). Как христианин, нахожу этот факт скорее грустным и заставляющим всерьез задуматься о многом… Но сие уже предмет личного свойства; сказано довольно.
Итак, я стал тем самым Траяном, который, по ехидной формуле Мстиславки, «сажал свои гиацинты в далекой Татрани и со страшной силой раскачивался в кресле-качалке». Отнюдь не смешно. Перестань я сажать «гиацинты» на Траяновой тропе, моя магическая власть над другими волшебниками — Стожаром, Дажьбогом, Стрибогом — была бы утрачена окончательно и я не смог бы впредь помочь тому же Мстиславке — ни посредством вмешательства моего верного семаргла, Огненного Вука Берубоя, ни даже добрым советом, ниспосланном в сновидении. (В скобках замечу, что пробраться в сновидения Мстислава и без того было непростым делом — приходилось протискиваться сквозь толпы обнаженных девушек, наполнявших его мечты своим присутствием.)
Но — ни слова более о Траяне. Моя задача состоит пока лишь в том, чтобы поведать о великом Жиробрегском съезде, на котором игроки приняли ряд важнейших решений по защите славянства от недобрых геополитических влияний извне. Я не присутствовал на совете в Жиробреге — однако кое-что знаю о нем благодаря волшебному зеркалу и рассказам моих осведомителей. Для начала упомяну об одной любопытной находке. Уже по возвращении обратно в XX век, просматривая в читальном зале Российской государственной библиотеки старинный, 1899 года издания, сборник песен Кирши Данилова, я натолкнулся на одну необычную и очень короткую былину, затерянную где-то на последних страницах меж бытовых сказок и повестей об Анике-воине. Признаться, я как-то ранее не обратил на нее внимания, а теперь просто не могу читать со спокойным сердцем — читатель поймет почему:
Я склонен усматривать в былинной фабуле не что иное, как проекцию в плоскость народного мифологического сознания воспоминаний об историческом Жиробрегском съезде. Действительно, «заседание в горнице утром в среду» началось с разговора о нашествии на Русь Чурилы, сына Пленковича, молодого посланца мрачного азиатского Востока с его холодными верованиями и устоями, символически обобщенными в образе вавилонско-тибетского «черна-холодна камня Илитора».
— Прежнее, языческое славянство так или иначе нуждается в новом порядке, в новом устройстве жизни, — сказал, поднимаясь с места, алыберский царь Леванид. — Сегодняшняя Русь безалаберна, то есть беспорядочна. Нужен новый алабер… говоря вашим языком, Алатырь — краеугольный камень основания новой веры и новой власти. На земле есть всего четыре миропорядка, четыре камня-Алатыря. И самый страшный из них, самый холодный и черный — таков Илитор, камень Кабала. Именно его несет на Русь азиатский демон Чурила. Точнее — Курила, от слова «курить» — приносить жертву демонским идолам Вавилона. Спасти славянство от этого Чурова миропорядка — наша общая и первоочередная задача. Ради этого я и привез к вам мои последние камнеметы, гордое оружие древней Алыберии…
— Чурила движется очень быстро: вчера он уже вошел в Санду, это крупное село на севере моего княжества, — сказал Алексиос Геурон, расстилая по камчатной скатерти свою карту, начерченную на свежем свитке пергамента, — Если его конечная цель — город Престол, то уже к концу недели он будет во Властове. Еще через неделю — в Чернигине. К исходу месяца его будут встречать в столице…
— Он движется быстрее птицы, — ответствовал царь Леванид. — В подарок от деда Сварога Чурила получил волшебные крылатые сапоги, в которых проделывает до десяти огнищ в сутки по прямой — над непроходимыми лесами и болотами. В таких сапогах он и верно войдет в Престол не позже следующего новолуния.
— Можете немного расслабиться, — молвил Мстислав Лыкович. — Ваш Чурила скорее порвет свой организм, чем доберется до Властова к началу июля. У парня возникли проблемы с сапогами — их уже украли. Ха! У нас на Руси клювом не щелкай!