Уже ни о чем не думал, беспокоясь лишь о ритме дыхания — благословенная прямолинейность в голове, в душе, в каждом движении тела! Он теперь только чувствовал — холод, удар в грудь, блеск и жар в воздухе, опять глубокий холод, глубокий выдох, веский удар сердца, снова безумный рывок вверх… Чувствовал, что хочет уехать — в Ростко вместе с Потыком — поначалу пожить у брата, потом отстроить себе невиданный терем по-старому, без дурацких удобств, приглядеть здоровую девку покрасивее… Выдох, немое скольжение по дну, воздуха полная грудь… Может быть, построить кузню, попробовать расшифровать гравировку на медном браслете — кстати, забрать его у Метанки… Но сначала — Смеяна, и Скараш, и Свищ. Вретень и Одинок-хан, злобное осиное гнездо. Хорошо, если б успеть в починок раньше Михайлиной жинки. Коли нет — крови не миновать.
Напротив узкого песчаного острова он повернул под берег, поглядывая на вьющуюся по-над водой тропинку. До этой границы Потыкову Лебедушку проводил Потап. Дальше, по словам брата, начинались владения Потапкиного дядьки, косолапого старосты Сильвестра, — он должен был последить за женщиной до околицы Малкова починка. Жаль, что Михайло вынужден дожидаться в избушке греческого гостя Колокира — вдвоем бы сподручнее выбить из хутора коганый отряд! Просто пустить в дело тяжелые железки. А так придется хитрить… Данила дернул головой в воде: да не впервые.
Когда из-за косы вынырнул низкий берег с дымками над рядком соломенных крыш, Даньке стало тошно: эх, вовсе не возвращаться бы туда! Стиснув зубы, подплыл к дощатому настилу — оброненная Бустей корзина на месте, а внутри под смятым желтым сарафаном Данькина кольчуга и сапоги. Вздохнув пару раз, натянул на мокрое тело, уже поотвыкшее на радостях от доспеха. Ладно, зверье коганое… пришло время играть с острыми предметами.
— Должно быть, ты провалился к демонам в преисподнюю, Данэил! — сухо звякнул раздраженный голос, и Данька поднял голову, чтобы улыбнуться Свищу. Тот восседал на своем стуле, склонив набок влажный блестящий череп и поглаживая железные перья жуткой птице на плече. Нехорошо оскалился: — Скараш сказал — ты убежал за девкой. Где она?
— Я бросил тело в реку. — Данька медленно тронулся по тропке вверх. — Больше крика, чем удовольствия.
— Глупец… Славяне это ненавидят! — Свищ болезненно поморщился. — Если узнают — слух разнесут до самого Престола. Но главное — ты отлучился без моего дозволения. Еще раз сделай так — и навек перестанешь бегать за девками. Я тебя вылечу быстро! А теперь ступай в дом! Помоги Скарашу и Смеяне — они допрашивают жену славянского богатыря.
— Допрашивают?! — Данила покачнулся — от неожиданной радости едва не оступился, коротко взмахнул руками: — Как ее нашли? Откуда известно, что его жена?
— Сама пришла — к хозяевам в гости, под видом нищей странницы. Смеяна узнала ее в лицо. Оказывается, это Лебедь, племянница калинского хана Костяка. Чертова кошка хитра, как сарацинский джинн, — у нее пока не выведали ни слова про мужа. — Свищ презрительно пошевелил в воздухе пальцами — снова Данила разглядел на руке черный перстень, похожий на уснувшую муху. — Ступай и очаруй ее, Данэил… Пусть кошачий язык развяжется для тебя. А не справишься — что ж… на помощь приду я, твой добрый повелитель. Покажу, как добыть правду из женского сердца.
«Когда-нибудь тебе оторвут твою лысую голову», — холодно подумал Данька, шагая на порог дома. Внутри по-прежнему темно… Странная картина: две женщины спокойно сидят у стола, одна из них нежно гладит другую по тонкой щеке, теребит пряди темных волос у виска. Как будто и не допрос это — в углу застыла тень Скараша с отеческой полуулыбкой на узком лице. И Смеяна так нежно говорит что-то, едва касаясь кончиками пальцев смуглой кожи на восточном лице собеседницы… Густые ресницы второй женщины опущены, на высоких, неуловимо монголоидных скулах легкий румянец… похоже на тихий, сердечный разговор двух сестер. Только вот густой запах в комнате слишком знаком Даниле. Гнилая сладость, липкий эфир… «Аймаун беш». «Вино честных людей».
Он подошел ближе — так и есть: тонкие руки смуглой гостьи заведены за спину, кожаными ремешками притянуты к спинке лавки. На губах белесый налет засохшего меда, маленький нос и щеки блестят от пыльцы наркотической петунии — видно, немало дурманящего меда Смеяна насильно залила ей в онемевшее горло, мягко раздвигая дрожащие зубы краем металлической чаши… А чудо как хороша Михайлина жена, поразился Данька: высокая и грациозная, несмотря на нищенское рванье, под ворохом серых тряпок скрывающее гибкий стан ханской племянницы. Длинная шея царицы центавров. Маленькая точеная грудь. Но главное — неистово-черные азиатские глаза в узком аккуратном разрезе век, в ночном шорохе ресниц. Только сейчас эти глаза уже не видят ничего, кроме золотистых змеек и лазоревых искр в зеленом стекле вокруг…
— Мы бьемся над ней давно, — зашептал в ухо Скараш, касаясь колючим плечом и щекоча Данькину шею влажной бородой. — Эта калинская красавица умело борется с петуниевым хмелем… Все время пытается заснуть и болтает сквозь сон какую-то бессмыслицу! Потратил на нее одиннадцать унций петуниевой пыли — тщетно.
— Лебедушка… сестрица моя… — мягко зашептала Смеяна, уже касаясь губами лебединой шеи пленницы. — Ну где же, где ты потеряла своего милого, суженого своего Мишеньку? Давай поищем его… Куда он мог пойти, наш милый Потык? Куда он спрятался от нас?
Она опустилась на пол перед сидящей Лебедью, обняла ее руками за бедра и по-кошачьи потерлась щека о щеку: их волосы смешались, черные на черном, соперничая в своем полуночном блеске — вьющиеся и легкие у Смеяны, прямые и тяжелые у Лебеди. Данька вздрогнул: он почти залюбовался этим невиданным зрелищем изощреннейшего из допросов! Лебедь тихо простонала, облизывая бледным языком бесчувственные, засахарившиеся губы — и вдруг слабо дернулась на стуле: изо рта у нее пузырьками выступила прозрачная пена… Господи, они замучат ее, содрогнулся Данька — и быстро обернул к Скарашу спокойное лицо:
— Я оставил девчонку в живых. Бустя… она очень ласковая и послушная. В овраге за сараем… Хочешь застать ее теплой — поспеши.
Скараш благодарно смежил веки, неторопливо разгладил бороду. Осторожно обогнув стол, вышел в двери, прочь процокал каблуками по крыльцу.
«До оврага — пять минут, обратно — еще две. Всего семь», — пронеслось в голове, и Данила начал действовать. Просто отошел в темный угол к заставленному окну. Достал из-за сапожного голенища маленький ножик с костяной ручкой, спрятал в ладони правой руки, лезвием в рукав. Пальцами левой нащупал за пазухой легкий ворох золотых да серебряных браслетов — волшебные бубенчики полуденицы Метанки, приворотное зелье маленькой медовой феи. Покосился на затянутую в кожаный доспех узкую спину прекрасной воительницы Смеяны, склонившейся над связанной пленницей. И слегка встряхнул в руке заблестевшую мягкими искрами звонкую кудель цепочек да золотой паутины, усеянной веселой сотней крошечных колокольчиков. Словно в раздумье, приложил к запястью мягкую, как пучок женских волос, связку браслетов. Закрепил единственной застежкой, продев жальце серебряного крючка в ушко золотой петли.
Он стоял спиной, отвернувшись к оконной раме, упираясь кулаками в подоконник и ощущая в правом кулаке жесткую рукоять ножа. Стоял спиной — поэтому не видел, как Смеяна обернула бледное лицо. Как оттолкнула прочь полусонную Лебедушку, тихо поднялась на ноги, роняя на пол с распрямившихся колен черную леопардовую шкуру. Данила и сам ужаснулся очевидному могуществу чарующих бубенцов — когда прохладные узкие ладони легли ему сзади на плечи, он обернулся. Встретив его взгляд, Смеяна как будто пошевелила плечами — и расслабленный кожаный корсет, шумящая серебряными кольцами кольчуга оставили ее тело, выпустили из нежных объятий узенькие плечи, смуглую сочную грудь и мягкий, ранимый живот — с шорохом скатились до бедер и чудом задержались там, провисая складками на боевой перевязи кинжалов. Данила увидел, как быстро растворяются искры в зрачках, как гаснет ее взгляд в потемневших дымчатых глазах, как очевидно набухают веки, губы и темные соски — почувствовал: от Смеяны, словно от красивой кошки, пахнет свежим молоком, золотыми рыбками и теплой шерстью.
— Только тебя хочу, — спокойно сказала она незнакомым полудетским голосом, обнимая его и протискиваясь между ним и подоконником, прижимая острые груди к Данькиной рубашке. — Тебя, и тебя, и тебя…
— Смеяна… Я ждал тринадцать лет. Как я мечтал добиться твоей любви! — Данька почувствовал: плотно прогибается под пальцами гладкая, почти скользкая кожа у нее на талии, чуть выше поясницы. Костяная ручка ножа в ладони повлажнела от пота. Всего одно движение — вот сюда, где между двумя его пальцами дрожит впадинка меж ребер…
— Нет, не лги мне, любимый! — Она тряхнула головой, и взгляд потерялся в темноте нахлынувших волос. — Не думай, что я поверила тебе. У того Данэила были совсем другие глаза — чернее, чем вода в колодце! У тебя глаза светлые, как мед… Ты — никакой не Данэил, но это даже хорошо… Потому что я хочу только тебя, мой таинственный воин.
Данькина рука сама по себе двинулась вверх, путаясь в шелковой темноте волос — нож развернулся в пальцах, жестко заострился лезвием наружу…
И тут ее лицо исказилось — в глаза полыхнуло ужасом! — с неожиданной силой вцепилась Даньке в рубаху: дернула вниз, пригибаясь вместе с ним к подоконнику! В тот же миг воздух над Данькиной головой раскроила горячая волна: неведомый смертоносный заряд с ревом, задевая и выдергивая волосы, пронесся на бреющем и — пушечным ядром ударил в затворенное окно, мгновенно разбрызгивая его тучей колючих древесных осколков!
— Беги, милый! Это ворон — он убьет тебя! — взвизгнула над ухом женщина, острым обнаженным локтем толкнула в ребра.
Оторвав от подоконника в кровь разбитое лицо, Данька шарахнулся по стене вбок, загребая локтями по доскам: только теперь он увидел на пороге комнаты то, что Смеяна заметила как раз вовремя — поджарая фигура Свища! Голый по пояс, уже обезумевший и страшный, он замер в дверном проеме — длинная ревнивая десница выброшена перед собой, зависла в воздухе, черный перстень горит на кулаке и даже звенит, как разбуженное насекомое, посверкивая синими искрами… только стального ворона нет на плече — потому что ворон в воздухе, он совсем рядом: высадив на улицу оконную раму, разворачивается над крышей для повторного захода на цель!
Уже в прыжке Данила заметил, как Свищ сгибает руку в локте, выворачивая кулак тыльной стороной наружу, — словно подтягивая кого-то на невидимой железной струне… Рывком оттолкнувшись от пола, Данила прыгнул через широкий стол, перекатился по столешнице к дальней стене — но длинная длань движется быстрее, она настигает, и вражий кулак снова направлен прямо Даньке в голову! Ревущий звук в небе над домом все ближе, усиливаясь с каждой секундой, грозно обрастает раздраженно-звенящими, воющими обертонами… И вот словно вспышка вверху — разлетается в щепы потолок, и с высоты в облаке пылающей от трения соломы, в блистающей короне распахнутых крыл обрушивается воздушный убийца: прямо на голову, как атакующий сокол! Данила отчетливо видит желтые от нагретого воздуха когти, уже поднимает локоть, прикрывая зачем-то глаза…
Но железный ворон соскальзывает с невидимой нити. Данила осознал это мгновенно — слепо дернулась плоская голова, разом ослабли крылья: тупо вильнув в полуметре от распростертого Даньки, безумная птица сорвалась в косую петлю и с размаху врезалась об пол — мгновенно пробивая его и скрываясь внизу в туче пыли, встающей из подпола… Собрав силы для нового прыжка, Данила глянул туда, где стоял Свищ, — и не узнал врага. Увидел почерневшее, перекошенное лицо с вылезшими из глазниц очами: Свищ уже не выискивал взглядом метущуюся по полу жертву. Он смотрел на свою руку с черным перстнем на пальце. Нет, не туда, где из жалкого уродливого обрубка черно-красным разноцветным потоком хлестала кровь. Ниже, на грязные половицы — туда, слабо шевеля пальцами и медленно замирая, покатилась под лавку его отрубленная кисть.
Через мгновение последовал и второй удар: прогнувшись в прыжке и чуть не по пояс скрывшись в облаке взметнувшихся волос, Смеяна уже в воздухе развернула небольшую боевую секиру и ударила обухом по бритому затылку. Лицо Свища мгновенно залило жидкой темной волной из-под сорванного скальпа — некоторое время он еще удерживался на ногах, медленно разворачиваясь по инерции удара. Наконец долговязое тело обрушилось с порога оземь — на спину, вяло хлопнув по доскам искалеченным обрубком десницы.
Опустив долу обагренную, похожую на томагавк секиру, Смеяна не спеша отвела свободной рукой от лица темные волосы, и вновь на Данилу глянули ослепшие от похоти серые глаза:
— Вот видишь, любимый… я хочу только тебя.
Она не успела даже сделать шаг навстречу — вновь нервно покосилась на дверь и отпрыгнула к стене за косяком, пряча томагавк за спину. Да, теперь Данила тоже мог слышать уже знакомый перестук каблуков по ступенькам крыльца — взбешенный Скараш возвращался с прогулки к оврагу.