— Поименуй мне старцев, — из последних сил попросил я Леванида.
И не получил ответа. В глазах потемнело… алыберский царь вдруг уронил чашу — багровые сполохи разлитого вина медленно всклубились в воздух над столом и стали собираться в грозди черных капель — сквозь тихую, завораживающую чехарду винных пятен я прозрел вытянутое желтое лицо алыбера — и удивился, с какой нечеловеческой силой он сжимает мои плечи… Последнее, что помню — гигантский, нереально мрачный фасад старого университетского здания на Моховой — расширяющийся в стороны, стремительно, неотвратимо охватывающий меня флигелями… И зверское, на Петра Первого похожее лицо бронзового Ломоносова.
Леванид еще спал, когда две медлительные лодьи пересекли невидимую границу Вышградского княжества, грузно разворачиваясь черными мокрыми тушами к пристани деревеньки Ярицы — там, на берегу, желтые домики, резвясь в негорячем свете утреннего солнца, как будто выбегали из лесу и стайкой спускались к воде, к привязанным лодкам и массивной скорлупе древнего парома-перевоза. Такая тишина стояла меж берегов, что я слышал, как где-то в голове моей ворочаются, смеясь, корежась и позванивая, обрывки ночного разговора — давеча я выпил слишком много алыберского вина… Дормиодонт Неро, уткнув лицо в сероватый комок чистой рубахи, быстро вытерся, оглянулся на спящих начальников — легко подхватил за край небольшую бадейку, швырнул за борт, вытащил ее, наполненную, наверх, быстро перебирая веревку загорелыми руками, — и опустил, плеснув речной водой через край, на палубу. Высокий князь Алексиос, наверное, скоро пробудится.
А высокий князь Алексиос уже следил за Дормиодонтом Неро из-под опущенных ресниц: высокий князь не хотел окончательно открывать глаза. С небывалой прежде ясностью он ощутил себя на чужбине. На другой планете, в другом времени… Он проснулся не у себя в кабинете (раньше кабинет назывался детской комнатой) на втором этаже двухуровневой мидовской квартиры в доме по Кутузовскому проспекту. Не на жесткой студенческой кровати в комнате номер 702 старого университетского общежития, куда частенько захаживал в гости к Стеньке Тешилову, к Славке Бисеру… И даже не в плацкартном вагоне поезда на Архангельск. Кажется, все это надолго и всерьез — полуголый катафракт, и спящий рядом кавказец с изможденным потрескавшимся лицом испанского гранда, и даже откровенно экзотическая стрела, торчащая из обшивки, изредка подрагивая клочьми оперения… Итак, начался второй день приключений — там, в Москве, я обычно начинаю каждое утро с молитвы. За кого молиться теперь — за ближних моих? За отца, которого там, в прежней реальности 199… года вот-вот вышлют из Англии как персону нон-грата? За… маму? Или за Дормиодонта Неро, за царя Леванида — если они, конечно, вообще существуют в природе! — нет, об этом лучше не думать, лучше проснуться.
И я проснулся обратно в десятый век былинной Руси.
Все-таки я удержался от искушения скомкать в руке жесткий, жестокий берестяной клочок. Признаю мое поражение: чернобородый маг Куруяд, глава Чурилиной гвардии, блестяще разыграл комбинацию. Я поймался на его удочку, как ленивый карась. Да он просто шахматист, этот магистр в иссиня-мрачном плаще! Все, что требовалось от Куруяда, — обеспечить беспроблемное прохождение Чурилы через деревню Санду. То есть: вывести из села мужчин-стожаричей, готовых активно противостоять Чуриле по религиозным соображениям. А также… избавиться от моего греческого гарнизона. Куруяд ставит глупенькому Геурону мат в два хода: утром нанимает дремучих мохлютов разрушить капище божественной старухи Мокоши. К полудню закипает национально-религиозный конфликт — все мужчины Санды, словно загипнотизированные, выступают из деревни на битву с узолами. А князь Геурон, этот иноземный щенок, очертя голову бросается прочь из Санды предотвращать бойню… Браво! Деревня готова встречать Чурилу — тихое стадо женщин, сотни длинноволосых бабьих головок склоняются под ярмо восточного полубога…
Впрочем, даже межплеменной резни не удалось предотвратить мятущемуся князю Геурону — на полпути он встречает странника по имени Берубой и… передумывает разнимать воюющие племена, устремляется на помощь алыберским купцам… Плоды моей гениальной политики — сотни трупов крестьян, две христианские могилки убиенных катафрактов, заживо спаленный наварщик Пуп (бедняга… успел хоть княжьего меда поесть перед смертью). Деревня Санда потеряна. Волшебный меч князя Константина потерян. Усобица племен продолжается. Ни одного плюса!
Однако я улыбнулся, вспомнив, что плюсы все же есть. Два огромных, железных, многоруких плюса в трюмах этих лодий — приземистые страшные пауки алыберских катапульт! Я все-таки отбил их у разбойничьего князька Рогволода. Ха!
Я поднял голову. Ха-ха! Спокойно, любезный враг мой Куруяд. Глупый щенок Геурон наносит ответный удар. Ваше слово, господа камнеметы!
Словно черный ледокол в обрывках обгорелого паруса, посверкивая бликующими дисками византийских щитов на бортах (ага, караван-то под охраной Лисея Грецкого!), передовая ладья раскатилась по наклонной волне к берегу… Кажется — грудью пропорет нагромождения бревенчатых мостков пристани, вылетит мокрым брюхом на песок, как в гангстерском фильме чудовищный «Бьюик» врезается в витрину роскошного супермага и, гордый, замирает в облаке разлетевшейся зеркальной пыли, среди битого хрусталя и медленно провисающих рождественских гирлянд… Но—я уперся в борт руками — весла легли на воду, нехотя погрузились… судно, передернувшись набок, красиво и даже мягко подвалило к свежерубленой пристани. Тяжело колыхнуло, гулко ткнулось бортом… и рыбари у берега уже восхищенно покачивают головами, а дюжий старик-перевозчик, жмурясь против солнца, скептически наблюдает, как соскользнувший с борта Неро легко прыгает по настилам пристани, разматывая бечеву и затягивая на столбах бревенчатого пирса замысловатые морские узлы.
Отправив утомленных катафрактов в деревню за провиантом, я остался вдвоем с десятником Александросом Оле сторожить ладьи. Старый воин вскарабкался на судно по неширокой сходне, привычно оглядел палубу… заметив спящего алыбера на лавке, приподнял грозную полководческую бровь:
— Этот купец, должно быть, царский родственник. Уж больно похож на царя Леванида, даже подозрительно.
— Чутье не обманывает тебя, добрый Оле, — сказал я. — Этой ночью мы спасли жизнь самому государю Леваниду…
Выслушав мой рассказ о подвижническом походе алыберского царя в северные края славян, мрачный Александрос только поморщился слегка:
— Это меня не касается. По мне, будь этот горец хоть Римским Папою — теперь он твой пленник, княже Геурон. Не торопись отдавать ему катапульты… — И тут же, привычно вытянувшись, добавил совсем уж бесцветным голосом подчиненного: — Там, на пристани, тебя дожидает вестовой из Вышграда с ворохом записок от десятника Варды.
Выслушивая нестерпимо красочный рассказ катафракта Харитона Белоликого о Чурилиных ночных бесчинствах в Санде, я старался не глядеть на него. И все же заметил: смуглый темноглазый всадник улыбается украдкой и даже почти презрительно поджимает нижнюю губу. Перебирая в пальцах ненавистные берестяные свитки с дурными новостями, я смотрел в сторону — совсем неподалеку на светлой волне у пристани неловко пошатывался корявый плот с перильцами. От плота куда-то в воду провисал и уходил в направлении другого берега старый размочаленный канат — это был знаменитый перевоз (или, по-местному, «брод») через Керженец на границе Вышградского и Опорьевского княжеств.
На «броде» уже собирались первые утренние пассажиры — здоровый рыжий детина (очевидно, пастух) привел сразу троих лошадей — я невольно загляделся на широкореброго кирпично-гнедого мерина, нетерпеливо похрапывавшего и бешено косившего глазом на незнакомцев. Рослый полуголый пастух едва справлялся — постоянно одергивал то одну, то другую лошадь и явно нервничал. Оно и понятно: такой конь и в Византии стоил бы не дешевле первоклассного годовалого фаря из конюшни базилевса. Что там врут историки, будто у славян не было добрых лошадей?
Харитон Белоликий был неплохой, но навязчивый рассказчик. Стараясь не слушать его, я наблюдал, как на плоту становилось все теснее. Молодая девушка в долгой нечистой юбке, стыдливо кутаясь в платок, привела, поддерживая за локоть, старика-отца — согбенного и дрожащего, также завернутого в невообразимое рванье. И что этому старожилу понадобилось на той стороне Керженца? Его лица я не видел вовсе — а вот девушка, напротив, то и дело крутила головой по сторонам: я видел длинный нос и торчавшую из-под платка смятую светлую прядь.
Очень медленно эта пара приближалась к узким мостам — чтобы попасть на перевоз, им придется пройти шагов десять по скользким доскам… Первый неуверенный шаг стайка — Слава Богу, пока не оступился. Я поймал себя на сопереживании: как назло, старику попалась не слишком ловкая проводница — то и дело промахивается крупной, почти мужской ступней мимо сходни, скользит по мосткам… Кажется, уже рослый горбатый старец поддерживает девушку, а не наоборот.
Слепо ткнувшись ногой мимо бревнышка, девка всплеснула руками и — зашаталась, подхватила рукой длинный подол, обнажая по колено сильные загорелые ноги… Я прищурился: ножки у нее были… покрыты густыми темными волосами, как у мужчины. Десятник Оле перехватил мой удивленный взгляд — и через миг был уже на берегу: на ходу выскваживая из ножен короткий рабочий меч, косолапо запрыгал о мосткам, нагоняя старика с девушкой.
Александрос Оле допустил только одну ошибку. Он не успел надеть шлем. Когда до неловкой девки оставалось несколько шагов, крупный старик в грязном плаще замер, резко дернув головой в капюшоне… бурое рванье горбом вздулось на спине, лохматые крылья приподнялись, и — нестерпимо вспыхнула под плащом зеркальная чешуя боевой кольчуги, сотней колючих осколков взыграла на солнце, и плеснуло льдистым серебром по лицу старого катафракта! Черной волной расплескались волосы, хищно оскалились зубы из-под тонких щегольских усов… это был княжич Рогволод в одежде старика.
И княжич Рогволод отомстил десятнику Оле за своих изрубленных разбойников. Мой добрый Александрос не уронил меча — левой рукой зажал растрескавшееся, отекающее кровью старое лицо. А красивое княжье тело Рогволода, окончательно избавившись от стариковского рванья, отшатнулось назад — правая рука взлетела ввысь, и от руки в небо мелькнуло тонкой иглой лезвие заносимого меча. Да и неуклюжая девка рядом тоже неотвратимо превращалась в мужика — разметался платок, отлетела прочь скомканная попона, затянутая на бедрах вместо юбки… Молодой разбойник в темно-зеленой тунике — длинные светлые волосы метнулись на ветру — вскочил на паром, и в руке у него топор. Осталось перерубить канат, и плотик сорвется вниз по течению, за остров, и прочь, прочь к тому берегу, за границу княжества Вышградского!
Отпрыгнув от борта, я бросился туда, где торчит за лавкой хищная лука арбалета. Кажется, я разбудил Леванида — тот быстро спросил что-то спросонья, но я уже возле борта — жесткие зубчики прицела впиваются в кожу скулы. А на перевозе ничего не разберешь! Куда там стрелять? Из-за лошадиного крупа блестит разом взмокшая веснушчатая спина рыжего пастуха, гладкий полудиск разбойничьего топора разом отщелкивает в сторону кусок каната, а кольчатый княжич, сверкая в солнечной игре бликов, с усилием извлекает острое полотно меча откуда-то из шеи старого Александроса Оле… Пальцы стискивают ложу арбалета, и сама собой отослана тяжелая стрела в это мельтешение тел на плоту… Деревянная ложа в уголках кованого серебра туго уходит вбок, увиливая от горячего вектора выстрела, и в полуста метрах впереди, где-то сильно сбоку от точки прицеливания крупным темным пятном плюхает в потный зад роскошной мышастой кобылы. Мелькает багровое злое лицо рыжего пастуха — он прыгает к раненой лошади, рассекая невидимым ножом ремни под седлом…
И совсем рядом в поле зрения врывается выброшенная вперед рука царя Леванида, я слышу: он возбужденно кричит что-то по-грузински. Оборачиваюсь за второй стрелой и вижу его посеревшее лицо — теперь короткая фраза на греческом бьет мне в лицо:
— Там! У пастуха на перевозе! Меч Константина!
Пока тело десятника Оле медленно сползает с мостков в реку, я снова оборачиваюсь и вижу, как нестерпимо желтеет, выглядывая из грязного седельного мешка огненное перекрестие рукояти. Рыжий пастух хватается за оперенный конец моей стрелы, увязшей в лошадином мясе, — скатываются мышцы на голой спине, рядом снова мелькает зеленая рубаха длинноволосого парня, притворявшегося девушкой, — а я смотрю, как из седельной сумки торчит рукоять драгоценного меча.
И отбрасываю арбалет куда-то вбок: прогремев по доскам, он ускальзывает к другому борту. Напрасно ты озираешься на меня, разбойник Посвист, княжич Опорьевский и Жиробрегский. Напрасно косишь темным глазом, карабкаясь через перила на брод. Я не буду стрелять. Я буду воевать тебя.
Чтобы отомстить за любимого десятника, катафракты готовы были напасть на кого угодно. Особенно теперь — сытые и отдохнувшие, вдоволь набегавшись за деревенскими девками, они взлезли на посвежевших лошадей, спрятав в седельные сумки тяжелый доспех и подставляя смуглые плечи ласковому северному солнцу. Хоп-хоп! Пошевеливайся, толпа славян с топориками и рогатинами — выдвигайся вперед по дороге на Опорье! Щелк-щелк! — ожили под кнутом сонные приземистые тяжеловозы — и неловкие, колченогие башни камнеметов сейчас дернутся, тронутся… Вокруг снуют молчаливые злые алыберы в своих красных халатах — хрипло ругаются на непонятливых возниц. Два часа эти горцы собирали свои адские машины — что за страсти, право слово! — похоже на сухопутных василисков: плоские, многоколесные железные скорпионы ожили! Затрещали и будто лапами шевельнули — ох! аж шарахнулась прочь крестьянская толпа! Сухо полязгивая сочленениями, страшновато подминая дорогу под занозистое брюхо, под толстые колеса — поползли, звери… Что там сумрачно холодеет сквозь вороненые ребра, под шипастым панцирем — какие-то зловонные внутренности… А сверху, туго притянуты книзу, едва удерживаются на цепях скорпионьи хвосты, камнеметные рычаги с когтистыми лапами. Ух, проклятые алыберы — напридумывали всякой дряни убийственной, а еще христиане! Слава Богу, эти железные чудовища сейчас на нашей стороне!
Стоит ли говорить, как легко население Межи приняло новую власть князя Лисея! Такого заморского ужаса тут еще не видывали — волей-неволей подчинишься. А потом, по слухам, молодой Рогволод не больно-то ловко сходил накануне в разбитву. Говорит, он ранен… А даже если жив — разве одолеть ему греков?
Нет, не одолеть — в этом не сомневался и сам князь Лисей. Двадцать два отдохнувших супермена-катафракта, шестеро алыберов (перед битвой выдам им арбалеты), заслон славянского ополчения… Плюс камнеметы — если с такими силами я не возьму несчастное Опорье, постригусь в монахи, и пусть в Вышграде процветает купеческая республика.