Я устало прикрыл глаза. Вот к чему я сейчас не был готов, так это к очередному допросу. Надеюсь, Жила не будет повторять упражнений с шильцем… На мое счастье, десятник не любил принимать стратегические решения самостоятельно. Еще раз смерив мое перепутанное тело осторожным взглядом, он обернулся к двери:
— Повезем воришку к Корчале. Нехай сама с ним обращается, а наше дело воинское. У него сапоги али нет — распутывать пока не срок. Тако связанного и повезем. — И, похлопав Сокольника по плечу, Жила отправился прочь со двора искать в деревне свежих лошадей.
И меня повезли к Корчале — взвалив, как мешок дерьма, на седло впереди Сокольника. Добрый парнишка даже рот мне развязал — в благодарность, что помог ему продудеть в рожок. Как только вонючая тряпка была извлечена из ротовой полости, я высказал все, что накопилось в организме нехорошего. Трясясь на лошадиной спине вниз головой и неловко отбивая лицо о жесткое колено Сокольника, я придумывал двоим спецназовцам обидные прозвища, настоятельно рекомендовал развязать мне руки и поостеречься скорого возмездия божественных покровителей, которые якобы у меня имелись. Я сулил ребятам фантастические сокровища и материальные блага, предлагал выгодное сотрудничество — но изможденные дружинники не обращали на мой сбивчивый монолог никакого внимания. Покачиваясь в седлах, они только изредка переговаривались между собой, обсуждая обстановку.
Скоро я осознал, что чем орать, лучше прислушаться. Из беседы дружинников выяснилось, что оба служили в гарнизоне Властова под началом наместника Катомы, который приехал сюда из Престола управлять вотчиной изгнанного князя Всеволода от имени Мокоши и великого князя Ярополка. Десяток Жилы занимался тем, что охотился в лесах на моих коллег-разбитчиков, охранял на реках особо ценные купецкие караваны — словом, выполнял нормальные полицейские функции. Однако несколько дней назад во Властов прибыла из Престола, от самой Мокоши старая карга Корчала — лучшая подруга столичной богини. У Корчалы было сверхсекретное поручение, и посадник Катома обязан был предоставить полномочной комиссарше необходимые материальные и людские ресурсы по первому требованию. Слепая старуха с порога запросила двадцать лучших дружинников и десять гривен чистым золотом. Катома попытался было выяснить, для каких таких архиважных дел старуха притащилась в его административный округ, но слепая телепатка загадочно молчала и вскоре выехала из Властова куда-то на юг, в леса Стожаричей — прихватив с собой золото и дружинников. Среди последних значились четыре человека из десятка Жилы — в том числе и несовершеннолетний акселерат-убийца по имени Сокольник.
Корчала приехала на север с единственной целью. Она занималась тем же, что и я, — собиралась выкрасть Чурилины сапоги. С гигантскими предосторожностями, расставив по всему лесу наблюдательные посты, слепая жрица-мокошистка выследила восточного полубога и толпу его фанатов. Дружинники заняли свои позиции задолго до появления Чурилы в Дымном урочище — по воспоминаниям Сокольника, он с коллегами просидел в воде, сжимая в зубах дыхательную тростиночку, несколько убийственно холодных и неприятных часов. Ошибка Корчалы заключалась в том, что она предполагала, будто глупенький Чурила идет без охраны. Старуха слышала про огромные армии азиатской погани, вторгшиеся на Русь где-то далеко на Востоке и отстававшие от своего божественного лидера на десятки верст. Но жрица не знала другого — что личная охрана Чурилы неотступно следует за ним на некотором отдалении, скрытно перемещаясь по ближним лесам и оврагам, не показываясь на глаза местным жителям и восторженным фанатам. Среди сотрудников этой спецслужбы тайного сопровождения числились такие милые существа, как волки, железные вороны и дивы (огромные человекообезьяны, неплохо знакомые читателю под именем кинг-конгов). Руководил личной гвардией Чурилы тощий старик физкультурного вида с кащеистыми повадками — Куруяд, гроссмейстер восточной магии и жрец экстракласса.
В то памятное утро (впрочем, это ведь было сегодня) Корчала так и не дотянулась ревматическими пальцами до волшебных лаптей спящего полубога. Куруяд возник вместе со своими подчиненными как раз вовремя — и Корчагиным дружинникам пришлось заняться уменьшением численности волков в среднерусских лесах. Одного из спецназовцев проникающе ранил налетевший сверху железный ворон — и ослабевшего парня доели впоследствии серые хищники. Трое других уцелели и, будучи людьми донельзя тренированными, легко покончили с санитарами леса.
Жаль только, что какие-то подлые оборванцы, появившиеся невесть откуда, под шумок боя увели волшебные сапоги. Их было двое — причем каждый работал только на себя, норовя подставить другого. Как выяснилось, первым из ободранцев (с исхлестанной спиной) был известный разбойник Стыря, прославившийся дерзкими налетами на лодейные караваны, — он работал южнее наших земель, на реке Влаге. Второго, израненного и связанного (то есть меня), Корчалины дружинники везли теперь к своей начальнице — выяснять личность.
Оказывается, сойдясь с дивами посреди реки, геройские дружинники смогли вывести обеих обезьян из строя, потеряв при этом только одного из своих. В живых остались собственно десятник Жила и мелкий Сокольник: прикончив мохнатых троллей, они удивленно посмотрели вокруг и обнаружили, что пребывают в любопытном одиночестве. Не только кащеистый Куруяд, но даже оба оборванца не стали дожидаться окончания захватывающей битва дружинников с дивами — и уже исчезли куда-то очень далеко.
Вскарабкавшись на обрывистый берег. Жила с Сокольником без труда обнаружили чьи-то следы — очевидно, наши с Куруядом. По горячим следам дружинники выбрались на полянку с елочками, порыскали вокруг и вскоре обнаружили молодого чурильца в коричневой куртке, у которого Куруяд позаимствовал дорожный плащ, а я — охристую пожилую кобылку. Перед смертью враг, заикаясь от недобрых предчувствий, рассказал спецназовцам, что начальство повезло сапоги в Санду — так называлась пьяная деревня, наполненная сонными девками и слугами Чурилы.
Социальный беспорядок в Санде объяснялся тем, что не далее как накануне вечером здесь выступал со своей шоу-программой великий завоеватель народных симпатий по имени Чурила. При помощи незнаемого восточного самогона, удручающе пахучих цветов и многоцветных фейерверков Чурила без напряжения сил завоевал все без остатка симпатии поселян, повелел своим жрецам установить в побежденной деревне свой кумир и — пошел из села прочь, к реке: на ночлег. По-праздничному завоеванная деревня рухнула в алкогольный сон, а Чурилины жрецы переехали в огромный особняк старейшины, готовясь с завтрашнего дня учить народ жить по-новому, по-советски.
Понятно, почему Куруяд, прижимая к груди хозяйские лапти, отвоеванные таки в битве с прихвостнями Корчалы, погнал свою лошадку именно сюда, в Санду. Здесь его поджидали верные слуги в темных плащах — здесь же, в личном кабинете Куруяда лежали в сейфе фальшивые сапоги — великолепно сработанная копия настоящих.
Пока мы с Куруядом погоняли своих кобылок по дороге в Санду, два Корчалиных спецназовца поступили на редкость остроумно: они просто достали свои боевые рожки и по очереди зычно продудели в них, разгоняя эхо по всей округе. Совсем как в глупой сказке, верные богатырские кони спецназовцев, флегматично пережевывающие растительный корм в доброй полумиле от полянки с елочками, услышав призывный звук рога, прекратили жевать, взбодрились и со всех ног бросились к хозяевам — только копыта засверкали. Бодро переплыв реку, богатырские животные непостижимым образом взобрались на высокий берег, и через пару минут Жила и Сокольник вновь ощутили под своими задницами жесткие боевые седла. Стоит ли объяснять, что на своих гоночных жеребцах дружинники рванулись в дорогу так быстро, что почти догнали нас с Куруядом на въезде в Санду.
Ворвавшись в сонную деревню, спецназовцы разделились: Жила на жеребце тронулся к дальним воротам глянуть, не проскочил ли Куруяд Санду транзитом, направляясь дальше по дороге на северо-восток, а Сокольник вызвался проверить дом старейшины — а ну как спрятался в нем кто-нибудь нехороший.
В доме старейшины нехороших людей было на редкость немало, и все они с неприятным однообразием пытались проткнуть Сокольника стрелой либо задеть отравленным лезвием. Наконец, выследив среди мельтешения черных плащей знакомый силуэт козлобородого Куруяда, Сокольник бросился наперерез и почти настиг злодея возле кумирни — но ядовитый ножичек уже торчал у него в спине, и пришлось временно — хотя и некстати — потерять сознание.
Неторопливо обмениваясь впечатлениями, дружинники направляли лошадей по перелескам вдоль полей, окружавших Санду: перед моими глазами, налившимися кровью от длительного висения вниз головой, мелькали под лошадиными копытами какие-то тропки, мостки через ручьи и грязные низинки. В очередной раз ударившись виском о Сокольникове колено, я решил, что скоро сойду с ума от боли в раздерганном плече и тошнотворных ощущений в желудке. К счастью, лошади вскоре замедлили шаг. В воздухе знакомо пахнуло болотом — только не тем жутковато-душным и сырым, что в Дымном урочище, а цивилизованным и человеколюбивым: с торфяниками, клюквой и болотной птицей. Лошади постепенно углубились в сырой лес: в траве загудело разбуженными комарами, зачавкало водой и плесенью. Дружинники стали заметно осторожнее выбирать маршрут среди брусничных кочек.
— Ну вот и приспели, — ободрительно сказал Сокольник, потрогав меня по спине. — Зараз к Корчале тебя потащим. Ты помягше с нею, она помыслы читает.
Я поймал губами комара, презрительно сплюнул на лошадиное копыто и устало предложил все-таки развязать себя. Жилины сапоги, неспешно прочавкав с кочки на кочку, приблизились к нашей лошади, жесткие руки спецназовцев вцепились в меня, напряглись и — стащив истощенное тело с лошадиной спины, аккуратно усадили в мокрую траву. Чувствуя, как намокают штаны от болотной сырости, я хотел было высказаться, но Сокольник уже распиливал кожаные связки на моих ногах, и я только улыбнулся стоически. Ну что ж, давайте сюда вашу Корчалу — будем ее обрабатывать.
— Ступай эво, где пни чернеются, — шепнул Жила, помогая мне утвердиться на бесчувственных ногах и любезно подталкивая в раненое плечо. — Да не вздумай убечь: тут Корчалиного люду — как комаров: тьма повсюду.
Эти кочки раздражали меня — и так колени не ходят, противно покалывая от застоявшейся крови, так тут еще почва неровно кочевряжится под ногами. Нет, все-таки сыро: штаны опять намокли от теплой влаги, туманившейся в воздухе между деревьями. Похоже, Корчала создала себе заказной микроклимат.
Совершенно прозаическая старуха поднялась с колен метрах в десяти, завидев меня. Она была приземистая и плотная в кости, но не толсто-добродушная, как Клуха, а какая-то злобно-крестьянистая, как свекровь из драмы Островского. Оправляя желтыми пальцами длинные пряди седовато-черных волос, стекавших по жабьим щекам, старуха недоверчиво глянула на меня, приобнажая десны. Она стояла, тяжело опираясь на прогнивший пень, колоритно торчавший из моховой плесени.
— Короче так, любезная Корчала! — устало начал я, присаживаясь на кочку. — У меня есть сапоги, которые спрятаны в надежном месте. Никто, кроме меня, их не найдет по определению. Я согласен сотрудничать с вами при условии, что мне гарантируется стабильная зарплата, укороченный рабочий день и эксклюзивное право самостоятельно пользоваться сапогами в свободное от работы время. Вот мои условия, не подлежащие изменению. Предлагаю немедленно приступить к составлению контракта. Да… если можно, предложите мне чашечку горячего кофе: чрезвычайно устал в дороге.
Старуха слегка округлила сумасшедшие глаза и покосилась на пень, в который упиралась короткими руками. Я тоже непроизвольно перевел взгляд на гнилую колоду — и… задумался. Даже нижнюю губу выпятил под напором эмоций и головой покачал удрученно. Никакого пня там не было — желтоглазая старуха с длинными грязными волосами упиралась ладонями не в прогнившие края колоды, а в… костлявые, горбатые плечи другой старухи, еще более старой и отвратительной. Вторая старуха только прикидывалась пеньком: на самом деле это была самая настоящая Корчала — только не каменисто-серая, как среди валунов в Дымном урочище, а черно-слизистая, как прогнившее дерево.
— Отдавай сапог! — проскрипела вдруг первая, длинноволосая старуха — словно кто-то открыл дверцу холодильника. Склонив голову, она приблизила ухо туда, где недвижно темнел бугристый череп Корчалы, — словно прислушиваясь. — Отдавай, отдавай сапог! — снова проскрежетала она, обращаясь ко мне. Если не ошибаюсь, эта длинноволосая пенсионерка работала на Корчалу в качестве медиума: передавала окружающим мысли высокопоставленной старухи, и наоборот.
— Советую обращаться со мной повежливее, — сказал я, покачиваясь на своей кочке. — А то я умру от оскорбленного самолюбия, и никто не узнает, где лежат сапоги. (Я даже улыбнулся своей наглости: впрочем, из Корчалы можно теперь веревки вить — все равно никто, кроме меня, ей не поможет.)
Старуха-медиум снова склонилась к Корчале, то округляя, то суживая совиные глазки.
— Узнала тебя, Берубой! По Семарглову перстню узнала тебя! — проскрипела она без малейшей интонации. — Корчала признала тебя, Траянов сын, огненный вук Берубой!
Я цинично улыбнулся. Тоже мне телепатка: мало того, что почему-то не может проникнуть в мои мысли и узнать, куда я спрятал сапоги. Плюс к тому спутала меня с Берубоем. С этим гнусным мажором — у которого серьга в ухе! С ловким почтальоном, умудрившимся сбежать от моего сотрудника Травеня… Я покосился на перстень, по-прежнему блестевший на пальце. Я уж и забыл про это колечко, конфискованное у Берубоя. Что ж… пусть Корчала принимает меня за другого. Это даже выгодно — тем более, что мое настоящее имя теперь засекречено Стожаром.
— Корчала чует силу твою, Берубой! Корчала чует гордыню помыслов в тебе! Само ты мог Чурилин сапог покрасть! Ты — человек велий, человек необыкий, ты служка божичев! — настаивал тем временем туберкулезный старушечий голос. — Корчала привечает тебя, о Берубой! Корчала не желит смерти тебе! Не желит смерти! И ты не умышляй на Корчалу злого, не умышляй!
— Ну ладно, ладно, так и быть. — Я послушно вздохнул: — Так и быть, уговорила. Сегодня не буду тебя убивать. И это правильно, что ты не желаешь мне зла. Ясное дело: я в гроб, а сапоги так и останутся в тайнике! Тут я с тобой согласен.
— Ты невежда, Берубой. Невежда! — взвизгнула волосатая старуха, потрясая седыми космами. — Ведай теперь, что само един сапог у тебя есть! Само един! А другой — у Чурилы остался, как прежде!