Погоревав немного, местные божки решили потесниться, уступая тени место — в конце концов, страна большая и демократическая: селись кто хочет. Два или три десятка молодых удальцов из Престола, Властова и Новграда протоптали, правда, богатырскую тропу до границ Тени, намереваясь разобраться с гостями и намекнуть им, кто здесь главный — но экспедиции, отправленные лет двадцать пять назад, пока не вернулись. По данным разведки. Тень, распластавшись по склонам гор и наводнив окрестности лешими, водяными, вампирами, вурдалаками и прочими злобными мутантами, не собиралась двигаться дальше на северо-восток, к Престолу — это немного утешало, и божки отдали приказ богатырям оставить Тень в покое.
Все бы хорошо — но один нюанс все-таки дал о себе знать. Чужеродная задница разлеглась, оказывается, самым неудобным образом — перерезав все дороги, дорожки и тропинки, соединявшие Престол и всю прочую Русь с Татраньской резиденцией дряхлого Траяна. Сначала прекратилось торговое сообщение, а потом и связь перестала работать — отказали все каналы, вплоть до пневмопочты. Траян продолжал раскачиваться в своем кресле-качалке и со страшной силой сажать гиацинты, а между тем его детки в далекой, отсеченной от отчего дома земле начали сильно скучать по седобородому папаше. Тут же выяснилось, что старый хрен, при всем своем ревматизме и склерозе, весьма деятельно помогал Траяничам жить и бороться. Никто не понимал точно, в чем проявлялась эта гуманитарная помощь — и только с приходом тени проявилась вся ее значимость.
Лишившись прямой телефонной связи с папашей, Дажьбог сначала приуныл в своей столичной резиденции, а потом и вовсе расслабился: перестал просматривать утреннюю почту, принимать с докладом премьер-министра и делать визиты в соседние государства. Все чаще служащие Дажьбожьего офиса наблюдали его дремлющим на пляже под полуденным солнцем или лениво расписывающим пульку с госсекретарем и начальником дворцовой гвардии. Воспользовавшись пассивностью мужа, стареющая Мокошь постепенно дотянулась своими коротенькими пальчиками до радиотелефона правительственной связи, до компьютеров центрального архива министерства обороны и, наконец, — до чемоданчика с ядерной кнопкой. Она больше не спрашивала своего Хуана Леонсио, насколько сильно он обожает свою законную и единственную, — ласково и осторожно, чтобы не смазать помаду, Мокошь целовала разомлевшего супруга в одутловатую щечку — и убывала из столицы в какой-нибудь провинциальный город устраивать свои дела.
Очень скоро эта энергичная и немного жестокая дама очень неплохо устроила свои дела даже там, где исконно правили другие божки, подчинявшиеся Престолу только на бумаге. Дело в том, что обрыв контактов с Траяном больно ударил по психике не только Дажьбога, но и его братьев — прежде всего, Стожара и Световита. Духовный лидер Залесья некоторое время размахивал в воздухе своей единственной рукой, пытаясь подбить родственников на разборку с Тенью, но родственникам было лениво на сердце. Обидевшись, Стожар отгородил свой Север от внешнего мира и объявил Властов новым Престолом, а стожаричей — самым арийским племенем в Евразии.
Это было дипломатической ошибкой — Мокошь легко подкупила газеты и в считанные годы представила Стожара в виде старого схизматика, сепаратиста и вообще политического импотента. Высушив мозги престольскому князю Ярополку, Мокошь подбросила ему идею прогуляться в окрестности Властова с парой миллионов вооруженных людей — и обещала поддержку. В результате краткого, но кровавого конфликта Властов был взят, тамошний князь Всеволод — изгнан, а на его место посажен хитрый боярин Катома по прозвищу Дубовая Шапка. Со Стожаром дело было улажено по-родственному: ему рекомендовали отстроить где-нибудь в глухом лесу собственное святилище, жить там в свое удовольствие и больше никогда в жизни не баллотироваться в президенты.
Младший брат Стожара, Световит, наблюдая позор династии Траяничей, глухо матерился у себя в Новгороде и копил деньги для реванша. Дажьбогу он посылал призывные письма, рекомендуя взяться наконец за ум и жениться вторично. Все эти письма, разумеется, внимательно прочитывались лично госпожой Мокошью — и вскоре в Новгород прибыла делегация видных столичных парламентариев с требованием немедленно выплатить Престолу федеральный налог за двенадцать лет. Кроме того, делегация привезла с собой какого-то толстого боярина, которого Мокошь рекомендовала в новградские посадники. Световит взбесился и велел объявить членов делегации персонами нон-грата (через повешение) — но на следующий день, если верить газетам, сошел с ума и подал в отставку. Раздав городским нищим все денежные средства своей партии, он попросил больше никогда не называть его богом и не строить культовых зданий. Слезно попрощавшись с окружающими, бывший Световит ушел из Новграда в северные леса отращивать длинную белую бороду и жить экологически чистой жизнью. При этом народ, словно сговорившись, перестал называть его Световитом, и за сбрендившим божком закрепилось кодовое имя Белуна, весьма почитаемое, кстати сказать, у старушек и бездомных бродяг.
Мокошь не имела ничего против. Она прислала-таки в Новград своего наместника и стала жестоко драть местное население под предлогом борьбы с инфляцией. В целом по стране ширился и креп культ личности энергичной старухи — Мокошь очень любила, когда ей ставили тотемы даже в тех городах, где испокон веку Сварожья дочка была совершенно не в чести.
Однако раззявить жадную челюсть на всю Русь Мокошь была не в силах — будучи в глубине души слабой женщиной, она не смогла навести в стране процветающий тоталитаризм. В итоге каждый мелкий божок или заштатный князь стал думать о себе как о всемирном гегемоне, разбухая в направлении соседских угодий. Траян все сажал свои гиацинты — а равновесие геополитических сил уже нарушилось, и в государстве весело занималась гражданская война. Тур принялся покрывать телок в количествах, превышающих все нормы, установленные международной конвенцией; Жас придумал являться в ночи детям и старикам; Морана косила смертных направо и налево, ничуть не сообразуясь с демографической программой государства; наконец, даже безобидная Неделька стала зажигать на небе не одну, а сразу семь или восемь радуг, нахально превышая свои полномочия.
И тут одному сравнительно неглупому и отнюдь не ленивому парню пришла в голову очень ценная мысль. «Кажется, стране нужен новый руководитель, способный превратить хаос в гармонию справедливого правления» — примерно так звучала эта мысль. А парня звали… совершенно верно, Сварогом. (Кое-кто, правда, не рекомендует произносить это экзотическое имя вслух, но вам, любимые потомки, бояться нечего.) Не питая слабости к гиацинтам (кажется, он вообще ненавидел растительность в любом виде), Сварог поднял воротник своего черного плаща, раскурил в мундштуке дорогую сигарету, раскрыл окно в полночь и хищно улыбнулся в направлении Престола. Его дочь, прежняя дурнушка Мокша, начинала раздражать нестареющего папашу. «Девочка открывает собственный бизнес, она не уважает дорогого родителя», — думал Сварог, перебирая в руке бледные стеклянные шарики. «Она никогда не писала мне писем… в конце концов, мне надоело торчать тут, в горах, среди снежных людей и гоблинов!»
И Сварог придумал большую и редкую гадость. Посоветовавшись с какими-то абсолютно чужеземными и мрачными духами Востока, он раздобыл в Большом Вавилоне маленький черный камушек. У кирпичика было даже собственное ласкательное имя — Илитор[136]. Представляя собой чудо современной науки и техники, Илитор магически заключал в себе основы нового мирового порядка, спроектированного восточной нечистью. Центральное место в божественной и светской иерархии нового образца должно было принадлежать лично Сварогу, и он только изредка обязан был отчитываться перед чужеземным Хозяином[137], тихо правившим в своем Вавилоне и почти не совавшим нос в славянские дела. Черный камушек нужно было положить в нужном месте в нужное время — и не где-нибудь, а на вершине Боричева холма в Престоле. По прогнозам компетентных астрологов и вавилонских хиромантов, в определенный день на этом холме должно быть начато строительство главного святилища будущей Руси — таким образом, засунув свой любименький Илиторчик в основание этого здания, Сварог мог бы со спокойной совестью заказывать себе императорскую корону.
Дело оставалось за малым — доставить Илитор на Русь, в стольный град. Замечу, что задача Сварога осложнялась присутствием в славянских землях дикого количества абсолютно недобитых богатырей и прочих оборванцев, закосневших в средневековых идеях национал-патриотизма и никак не желающих давать спуску всяким заморским миссионерам с волшебными камушками. Кроме того, сама Мокошь смогла каким-то образом пронюхать о гениальном плане родителя и готовила Илитору слишком горячий прием. Со счетов не следовало сбрасывать и всю эту совокупную божественную мелочь вроде Стожаров и Стрибогов — эти парни сколотили вокруг себя бандитские группы и активно противились введению на Руси нового режима правления.
Именно поэтому Сварогу был нужен не просто энтузиаст, готовый контрабандой пронести студеный осколок Илитора на Боричев холм, а настоящий Миссионер. Персонаж, возглавляющий нашествие новой культуры, нового образа жизни, нового мышления, наконец. Персонаж с открытой улыбкой, способной завораживать сердца этих средневековых варваров. Персонаж с накачанными бицепсами, умеющий придушить всякого консерватора, ренегата и ортодокса, который попытается перейти Илитору светлый путь к власти. Разумеется, у Сварога был такой персонаж — его собственный внук, летучий голландец Чурила Пленкович — молодой красавчик-полубог: прирожденный воин и бабий прелестник.
Чурила — это звучное имя он получил в честь своего пращура Сварога, которого некоторые народы из чувства глубокого уважения именовали своим Чуром[138], то есть прародителем. Воспитанный на песчаных берегах Суры, истекающей в Сурожье море, Чурила был прекрасен телом и искусен в магии. Волшебные сапоги, подаренные дедулей, существенно упрощали Чуриле жизнь — в этих модных кроссовках он мотался по континентам, набираясь полезных знаний и опыта политической борьбы. И все же мозг не был главным оружием этого подонка. Женщины — вот была его опора и поддержка; на женский электорат он мог рассчитывать вполне. Если верить желтой таблоидной прессе, в своем искусстве он добился таких высот, что девушки беременели от одного Чурилиного взгляда — разрожаясь впоследствии, правда, нежизнеспособными уродами, умиравшими до рождения и пополнявшими ряды лесной и водяной нечисти.
Как бы то ни было, летучий парень был крут до невозможности и элегантно закрывал свои сексуальные глаза длинной челкой. В легком черном халатике Чурила тронулся на Русь — а позади, сильно отставая, пришли в движение три огромные армии Сварога. Сугубо для страховки, чисто для успокоения нервов начальства, эти дивизии катились к русским границам с трех сторон, оказывая миссионеру Чуриле моральную поддержку. А миссионер с черным кирпичиком за пазухой весело шел уже по землям славян — действительно весело, с пением и хороводами. Сначала в приграничных деревнях, а потом все дальше вспыхивали в летней ночи волшебные Чурилины фейерверки — так он радовал своих будущих избирателей, потенциальных подданных великого Сварога. Девушки были от Чурилы абсолютно без крыши и всерьез утверждали, что чернявенькие парни с Востока на порядок эротичнее своих, курносых дурилок, которые только и знают, что траву косить.
Гастроли Чурилы проходили с ломовым успехом, и девушки в восточных районах дружно беременели, со страшной силой скрывая это от родителей и суженых. Парень в сапожках эротично приближался к границам бывшего Властовского княжества (а теперь Властовской вотчины князя престольского Ярополка, злобного и тщедушного ставленника Мокоши) — и вот первый из недобитых языческих божков Руси (а именно Стожар) решил, что пора лечь животом на амбразуру. Прослышав о том, что нынешним вечером летучий полубог давал концерты восточной музыки в Санде, небольшой деревушке за Сольцей, Стожар размечтался использовать ночлег Чурилы с тем, чтобы выкрасть драгоценные сапоги. Лишившись обуви, парень уже не смог бы восхищать народ, проделывая в воздухе фигуры высшего пилотажа, а также покрывать до двадцати миль за сутки, успевая к вечеру в новую деревню. Изучив данные спутниковой разведки, Стожар выяснил, что Мокошь со своей стороны уже направила в район Санды огромный отряд в дюжину дружинников из столичного спецназа, а кроме того, одну из любимейших своих жриц, престарелую и слепую телепатку Корчалу. Потирая руки. Стожар воодушевленно сообщил мне, что собирается воспользоваться стычкой Корчалы с Чурилой и под шумок приватизировать волшебную обувь. При этом почетная роль приватизатора отводилась мне как человеку, имеющему связи среди полудениц — то есть в лагере противника.
Улучив минутку, читающий потомок может пока вправить на место напрочь отзеванную челюсть, а я тем временем расскажу, чем закончилась лекция Стожара. «Но пребуди скор и пуглив, равно птица: хвать сапоги, и в бега! — наставительно прохрипел он, мерцая во мраке волчьими глазами. — В силе Чурилиной ворожбы и кары — пропасть безумная: огневицы-пламени в человеков мечет, заживо пожигая силу супротивну!» (Для тех, кто не понял, перевожу последний раз: Чурила — профессиональный коммандос и умеет обращаться с огнеметом.)
Уловив витавшую в воздухе идею, я намекнул Стожару, что миссия будет предельно опасной, а это неминуемо влечет за собой повышение размеров вознаграждения. Ничуть не мучимый скромностью, я предложил Стожару такой вариант: похитив реактивные кроссовки, я отдаю любимому хозяину только один сапог, а второй — так и быть — буду сам донашивать.
Божественный волчина только гневно рыкнул в ответ: «Незакон людине божичеву стать искати! Ты — воин, а не божич! Пойми место свое, а чуждое не замай!» В переводе на язык деловых переговоров это означало, что Стожар с удовольствием рассмотрит мою инициативу и обязательно примет ее к сведению — но уже после того, как сапоги будут доставлены к нему на склад в хорошей таре и со всеми документами.
Я понимающе кивнул и тут же потребовал для себя гарантий безопасности плюс группу поддержки из ста вооруженных дружинников. Стожар немедля вышел из себя и, нервно клацая зубами, быстро объяснил, что с отрядом в сотню дружинников можно с победами дойти до Властова и отбить его у Мокоши (благо в самом Престоле даже в летний день на пляже сложно собрать более восьмисот боевиков высшей категории, каковыми являются дружинники). «Сила твоя — не в войске, а в тихой поступи! — прорычал он. — Всякий божок приметит дружину, ано человечка единого — тяжко прочуяти! Ты со полуденицею своея ступай путьми заветными, нечистыми — эво тебе беспечность, эво и поспешность!»
Таким образом, патрон заверил меня, что наша сила заключается в моей слабости. Успокоенный, я выцыганил у Стожара две гривны серебром на амортизацию фондов и ковш сливового меда на посошок, с сожалением поднялся с мехового ложа и через длинный и невообразимо запутанный крысиный коридор выбрался наружу. Провожая меня, Стожар как-то по-особому заглянул мне в лицо — с плохо скрываемым романтическим трепетом я увидел, что в хищном взгляде божка пробились колкие искристые звездочки: знаменитые Стожары, распухающие на славянском небе каждой ясной ночью. «И помни себе: доколе ярятся на небе звезды — я тебя вижу и дела твои ведаю. Если спомощь потребна — ночи дождись, да безоблачной — поклонись Стожарам ввыси, и доспею к тебе», — сообщил, эмоционально подвывая, божественный волчара — прочувствовав, видимо, торжественность момента. Я принял информацию к сведению: не стоит мне маячить под звездным небом слишком часто. Особенно после того, как, раздобыв сапоги, я не захочу делиться ими со Стожаром…
«Спей же к ведьме своей, ибо полуночь в раздолье уже, и краток сон Чурилин…» — как и полагается в подобных случаях, последнее напутствие божественного покровителя еще надсадно гудело в голове, когда я выбрался из метро на поверхность. Услужливый Стожар саморучно затянул на Метанкином пояске последний, четвертый узел — и я ничуть не испугался, когда…
Глава шестая. Пикник в Дымном урочище
…Перешагнув границу святилища у ручья, под первым же деревом обнаружил мою несовершеннолетнюю Маргариту. Полуобнаженное дитятко сидело в мокрой траве и… ужинало.
— Ну и что у нас сегодня на ужин? — осторожно спросил я, прислоняясь к стволу и создавая на лице улыбку.
Я приготовился к разному — приступ ярости, бешеная психическая атака, истерика? Разумеется, девочка в курсе, что я отдал Стожару драгоценную опоясть — а после этого еще набрался наглости загадывать четвертое желание, сверх лимита! Но Метаночка по-настоящему радовала своим поведением. Кажется, она была не только красивая, но и глупенькая — одним словом, идеал девушки.
— На ужин? — лукаво переспросила она, отрывая довольную мордочку от ладоней, в которых что-то невнятно блестело. — Ясное дело, мед. Сегодня медовый день.
И снова приникла лицом к густой сладости, размазанной в пальцах.
— Ах ты прелесть! — умилился я, но тут же посерьезнел. — Кончай питаться: на работу пора. Последнее желание воплощать.
Аккуратно слизав с гладкой кожи все до последнего сахарного сгустка, она мечтательно вздохнула и возвела к Стожарам лунно зеленеющий взгляд.
— А ты… хочешь чего-нибудь?
[136] Забегая вперед, скажу, что у Илитора было еще одно, не менее приятное имя — Камень-Каабалла. — С.Т.
[137] «Хозяин» Сварога и прочей нечисти — это уже нечто совершенно мрачное и нечеловеческое, представляющее собой объект изучения мастеров теодицеи. — С.Т.
[138] Чур — то есть «щур», «пращур». — С.Т.