Когда он открыл глаза, шар уже докручивался справа налево по орбите своей вязкой инерции — замедляясь и теряя силы. А всадника не было впереди… он исчез! Отпрыгнул, проскочил под рукой? Данила захотел обернуться — но вдруг задохнулся! Все мысли и догадки разом выхлестнуло прочь из головы жаркой волной боли: сухо и нарывисто прошелся по Данькиной спине чей-то ловкий кнут! Это лучник на подвижной лошадке вынырнул у Данилы за спиной, махнул рукой — и разом распорол рубаху на широкой спине крамольника, оставляя темную кровавую полосу… Тут же бросил коня вбок, уходя, ускользая от мстительного удара цепом.
Данила сумел удержать толстый цеп в руке, дернулся и раздавил в себе горячую судорогу боли — оскалившись, рванул коня, заворачивая лошадиную голову назад: скорей-скорей, сейчас достанем усатую сволочь! Но — слишком медленно крутится конь под Данилой, и томительно долго разгоняется рука с убийственным шаром: верткий лучник пляшет вокруг, будто издевается — даже секирой не бьет, лупит кнутом… Р-раз! — Данила содрогнулся в седле и, наверное, почти вскрикнул — второй удар прижег спину еще больнее: нет, так нельзя! не выдержу! — суетливо заклокотало в голове, неприятно задергало: забьют до смерти кнутами… Не пожалеют Даньку-кузнеца: крамольник! беременной бабой прикрывался! чужую жинку прилюдно целовал…
Постой же — я тебя достану! — жеребок вдруг поднапрягся, вертанул худым крупом — и вынес Данилу прямо на удар, наперерез усатой твари с кнутом… Ну — теперь не жди пощады: тронулась, сорвалась в железный наворот Данькина десница с цепом… Но — неожиданно, как коленом под дых, откуда-то слева, из-за границы зрения — жестоким пеклом в грудь, в лицо, опаляя кожу! Это второй лучник наскочил на Данилу — весело и с оттяжкой приложил концом кнута прямо в голову… И осекся страшный удар цепа — выронив оружие, Данила качнулся головой в кипящий омут, теряя глазами быструю чехарду теней вокруг… уже почти поплыл, завалился в седле…
— Ха-ха! — весело рассмеялся всадник, занося руку для нового удара. «Ха. Ха», — гулко отозвалось в голове Данилы, и он почему-то очнулся. Вороной жеребок из последних сил шарахнулся вбок, уходя из-под кнута — уже не Данилу, а себя спасая от свежего приступа боли. И Данька с неожиданной ловкостью дернул локтем, прикрывая щитом онемевшие ребра — хоп! поймал, погасил деревянным диском горячую, хлесткую молнию, просквозившую воздух. Невидимая змея с силой ударила в прогнувшийся щит — разогнавшись, пролетел мимо неприятельский конь с дико хохочущим лучником на спине… Уловив легкий миг внезапной передышки — всадники, как истребители, широко разошлись по склону холма, разворачиваясь для нового захода на цель, — Данила рывком погрузил руку в седельную сумку и вмиг нащупал среди гвоздей и подков что-то маленькое и безумно острое… жадно впившееся лезвием в ладонь!
Когда рука вырвалась обратно из сумки, в ней был зажат красивый ножичек с костяной ручкой и узким, недобро блеснувшим лезвием. Данила поспешно перехватил его в пальцах. Нет, он так и не научился метать ножи в армии — их тренировали вполсилы, всего несколько дней…
Он совсем забыл про ножичек, когда третий всадник, внезапно приблизившись, с радостным визгом сорвался в пике. Данила встречал удар кнута левой рукой, самым центром небольшого щита — а потому не думал о хорошо заточенном кинжале, зажатом в деснице. Только когда черная змея грациозно развилась в воздухе, ловко огибая щит и впиваясь в измученную, исхлестанную спину — Данила задохнулся от боли и неловко всплеснул руками, — только тогда ножичек сорвался с ладони.
Неприятель умело выполнил этот удар: вращательным движением кисти он слегка подхлестнул, закрутил в воздухе скользкий кнут и без труда обманул Данилу, достал-таки его жадным концом плети. Удар был настолько силен, что Данила выронил ножик из пальцев — захрипел и слабо, уже бессознательно толкнул коня вперед: скорей… прочь! Но всадник не торопился вторично доставать Данилу кнутом — маленький, хорошо заточенный ножичек застрял у него в горле, пробив слабые кольца старенькой кольчуги на шее.
Негромко пискнув, долговязый лучник как-то рывком откинулся на спину и выскользнул из седла в траву. Гулко ударился кольчужной спиной оземь — пару раз перекатился вниз по росистому склону и замер, подставив желтому солнцу белое веснушчатое лицо. Данила без труда узнал лучника Гусяту.
Он удивился: вмиг улеглась горячка схватки — из оврага потянуло сыростью, и даже боль в спине как будто приутихла… Опустил руки и почти беспомощно оглянулся на двух других неприятелей — увидел посеревшие лица и частые сполохи ужаса в глазах. Лошадь ближайшего лучника нелепо попятилась задом — так сильно натянул узду перепуганный всадник. Хищный кнут в руке безвольно поник и запутался в траве.
Они испугались страшного крамольника, вещего вогника Даньку. Когда неприятельские лошади скрылись за деревьями, Данила соскочил с коня и, потирая окровавленную спину, подошел к распростертому Гусяте. Видит Бог, он не хотел убивать славянина — это приступ боли вырвал лезвие из рук, с жестокой красотой всаживая его в горло несчастному лучнику. Данила рывком сбросил с плеча щит и тяжело присел перед телом — вытер лицо горячей ладонью и вздохнул: не успел переселиться в новую жизнь, как уже заделался беглецом и почти прелюбодеем, а теперь вот убийцей…
Мертвый Гусята вдруг надсадно кашлянул в траве и, жутко сморщив рожу, открыл глаза. Данила вздрогнул, но тут же расхохотался — протянул руку и вытащил нож из тесной прорехи в кольчуге: лезвие прошло вбок, не оставив на рябой коже даже царапины!
— Ты чего разлегся, мужик? — сощурился Данила, играя ножиком в пальцах. — Никак помирать собрался?
— Ой, уж не ведаю… Чего-то в голову вступило — ну, думаю, кончина пришла! — Покашливая и потирая горло узкой ладонью, лучник приподнял голову и тупо оглянулся: — А где хлопцы?
— До хаты ломанулись: обедать пора! — Данила спрятал ножичек. — Хотели тебя будить, да пожалели: нехай спит брат Гусятка… Как горло — не болит?
— Темя болит — видать, с коня упавши, нелепо главою преткнулся, — пожаловался Гусята. — Никак ты меня низверг?
— Так получилось. Я сожалею. Однако уж больно ловко вы меня кнутами стегали.
— Робота наша такая. — Гусята гордо оправил нарушенную прическу. — Я супротив тя ничто не имею: десятник указал Даньку лупить — ну мы и старались…
— Я все понимаю, я не против! — Данила присел рядом, сосредоточенно разглядывая кровавые полосы у себя на ребрах. — А Разбите-то какой резон меня ловить? Разве я ему зла желаю?
— Из Престола-града весточка пришла тебя сыскать, в железы запечь и к самому стольному боярину Окуле доставить. Уж не ведаю, какие бесчинствия ты в столице натворил и за что Окула тебя рыщет… Тебе небось видней будет.
— А кузницу зачем сожгли?
— Да не жгли мы кузню Твою! — Гусята с досадой хлопнул ладонью по тощему колену. — Где это видано пожоги творить! Это уж десятник для красного словца сказал, будто наших рук дело…
— Ага, я понимаю: сама загорелась. — Данила злобно ухмыльнулся.
— Да уж нет, не сама… — Рябой загадочно улыбнулся. — Коли хочешь знать… приезжали тут людишки из Престола, от боярина Окулы. Весточку десятнику привезли с повелением Даньку-кузнеца сыскать… Зело любопытные людишки были: все в уборе воинском, при дощатой броне, чешуины толстыя! Ажно кони в железа одеты.
Данила безучастно выдернул травинку, прикусил зубами…
— Кони в доспехах? — Он насмешливо покосился на Гусяту. — Ну ты здоров свистеть, мужик. Может, в Престоле и коровы в кольчугах ходят?
— Цицей клянусь: не вру! Мы — дубровичи, лгать не научены… Изо всех славян самое горькое племя будем — кривда в горле застряет. Я сам чистокровный дубрович буду, не хуже тебя!
— То есть как: вообще лгать не умеешь?
— Прадед мой не лгал и меня не учил. От того все наши беды, у дубровичей-то… Да что сказывать: будто сам не знаешь!
— Знаю. — Данька кивнул. — Расскажи, кто кузню сжег.
— Ну я и говорю: лошади у них рослые, все в железы облачены! А на всадниках брони понавешены — исто богатыри! — запальчиво затараторил Гусята. — Ходили по посаду, все тебя рыскали… Два толстяка и недоросль — рожи личинами железными прикрыты, только глаза скрозь щели зыркают… Страсть! Десятник говорит: они и пожгли твою кузню.