Тугой золотистый сгусток крестного знамения растекся по плечам, по груди, словно осветил мою фигуру в темноте. Кажется, это увидели все — на кораблях, на дальнем берегу… Я не зажмурился — хотя сияние было так пронзительно, так горячо! Увидел, как широкое пламя на передней алыберской ладье разом высветлело! пыхнуло бессильной пылкой желчью! рассыпалось в желтую пыль… Растаяло — огнистые языки из плазменных стали ярко-белыми: исчезли, оставляя выжженный отблеск на сетчатке глаза… Не было никакого пожара — невредимая, качается ладья, и парус цел, и дыма нет в помине! И — как будто тяжелым веслом ударило в лицо горбатому Плескуну! Колдовская головешка в его руке взорвалась жгучим куском пустоты, завертью горячего вакуума! Кратко всхрипнул раздавленный карла — серый клубок одежды швырнуло прочь от воды, в кусты, в треск переломанных веток!
И я спокойно обернулся к Берубою. Я знал, что он готов напасть на меня, отнять рог и сдвинуть мою конницу в атаку на разбойников. Зачем-то он мечтал помочь алыберскому купцу. Я хотел того же — но не мог жертвовать ради этого своими греками: разбойников слишком много. Теперь, когда крестное знамение выжгло всю местную магию на добрых полкилометра в округе, я не боялся за купца. Иллюзорный пожар на ладье погашен, и Плескун больше не в силах вызывать панику среди несчастных арбалетчиков, разжигая свои бутафорские огни. Пусть купец отбивается своими силами, пока это возможно.
У Берубоя было другое мнение на этот счет. Он замер в нескольких шагах — бесцветное лицо, ощеренное в клыкастую улыбку, немигающий взгляд. Он еще не понял, что произошло. Он не понимал, почему так звенит от внутреннего жара золотая цепь у меня на груди. Глупый Берубой подумал, что я тоже волшебник и что мой нательный крестик, моя цепь — всего лишь разновидность магического амулета… Несчастное животное. Оно решило, что может помериться со мной силами.
Не сводя с меня волчьего взгляда, это существо медленно протянуло вперед правую руку. Я почему-то сразу понял, что главное оружие Берубоя заключается именно там, в этом сжатом кулаке. И невольно ухватился за гроздья цепи на груди — они были горячими! Рассеянные отмерцки звеньев рассыпались вокруг, высветляя золотистым инеем мои греческие порты, босые ноги и траву… Я почувствовал, как цепь защищает меня.
Внезапно Берубой рванулся вперед, припадая на одно колено — и на резком выдохе выбросил вперед кисть правой руки — пальцы разжались! Я содрогнулся! почувствовал, как меня задело огненным ветром чужой энергии — словно вся жизненная сила Берубоя вырвалась из его тела вместе с хриплым выдохом! Но — ничего не произошло. Страшное магическое оружие Берубоя оказалось глупой выдумкой, пустым фокусом — рядом с моим нательным крестиком. Вытянутая рука почтальона бессильно поникла, и сам он как-то разом опал в траву. А я по-прежнему стоял на высоком берегу речки — невредим. Только цепь перестала лучиться…
Поверженный почтальон перестал волновать — я снова посмотрел вниз, на реку. Алыберы с радостным изумлением глядели на меня из своих лодий — показывали друг другу руками на странного человека, разогнавшего вражью магию одним росчерком правой руки. Разбойники тоже заметили меня — в двух шагах глухо ткнулась в глинистый обрыв невидимая стрела. Радуясь, что цепь на шее с каждой секундой излучает все меньше света, я поспешно присел в траву. Не хотелось быть мишенью для лучников Рогволода.
Первая ладья — совершенно целехонькая, словно и не было никакого пожара — по-прежнему качалась на частой волне мелководья. С десяток разбойников еще суетились на ней — сбрасывали в воду какие-то мешки, сгружали их в челноки… На втором судне — сильно пострадавшем от столкновения с передовой ладьей — наконец-то пробудились к жизни алыберы — повылазили из-под паруса, столкнули в воду громилу с девичьей косой на шесте!
Но — рано было хоронить разбойников. Снова трескуче расходились заросли на берегу. Нет, не третий поток абордажных лодок — широкая шеренга неверных темных силуэтов на берегу! Пешком по влажному песку, не торопясь отворяя тулы колчанов, извлекая первую долгую стрелу… Это лучники. Тяжкие высокие луки… такие бьют далеко и метко, не то что арбалеты, едва достающие от ладьи до берега… И — загораются в темноте светлые пятна факелов. Одна за другой, отмечая во мраке ровный строй лучников, вспыхивают искорки пламени. Лучники не спеша разжигают свои факелы, втыкают их в землю… Каждый подносит к огню первую стрелу, на конце которой — тряпица, смоченная маслом. Это уже не колдовской пожар, это пламя настоящее, жгучее и злое. Мне снова становится жаль купца… Особенно когда из устья Сольцы вырывается третий поток абордажных лодок — снова визг и короткие взблики стали — скоро опять облепят борта славяне с кинжалами в зубах.
Вздрагивает на алыберской ладье человек в мягком плаще предводителя — его арбалетчикам не достать до берега! Людям на кораблях остается только поспешно опуститься на колени, укрываясь за высокие борта. Но долгая разбойничья стрела не нацелена в человека. Она впивается в борт, и долго трещит горящая ветошь, разбрызгивая по палубе огнистые капли. Судя по желтым звездочкам факелов, на берег вышли около двадцати лучников. Выпуская по одной стреле за десять секунд, они легко могут по каплям наполнить ладью пламенем. Сто двадцать стрел в минуту. Это значит, что схватка закончится минут через пять.
Кажется, я вижу, как вылезший из воды Рогволод улыбается, провожая взглядом пламенные стрелы. Поворачивается к реке спиной. Бой уже выигран — княжич уходит прочь от воды к кустам… Навстречу Рогволоду из зарослей выводят какую-то девушку в оборванном темном платьице… Полонянка? Разбойничья подружка? Вместе они скрываются в черемуховом мраке.
Алыберы вовремя попрятались за борта — густо застучали по обшивке опаленные наконечники. Новый пожар на кораблях занимается не так быстро, как у Плескуна — но зато всерьез. Такое пламя крестным знамением не разгонишь…
Я склонил голову. Нащупал на груди влажный кожаный ремень перевязи. Холодное серебро коснулось губ — я запасся воздухом и честно дунул в раструб рожка. Звук получился неожиданно ясным и переливчатым. Вздрогнув, обернулся на звук рога предводитель алыберов. Он услышал его — потому что с надеждой ждал любого спасительного знака. Разбойники уже штурмовали последнюю ладью. Они не слышали рога.
Напрасно.
Александрос Оле вывел катафрактов из сосняка и, аккуратно обходя кустарниковый мыс сбоку, развернул всадников косым фронтом. Сначала только ровный гул вмешался в рваный хронотоп схватки — в темноте никто не видел катафрактов. Никто не ждал их. Когда передний край железной волны всадников разом вспыхнул в зареве пожара — что это? долгие иглы копий! жаркие диски щитов! тяжелый шлейф пыли! — было слишком поздно. Дюжины прошли поперек пологого берега за несколько секунд, не сбавляя скорости. Словно заточенное лезвие косы скребануло по траве, по воде и по шеренге лучников… Позади конницы осталась только однородная, пыльная темнота — ни факелов, ни костров, ни трупов не видать. Дойдя до невидимой речушки, скрытой в зарослях, фронт сбился в косяк — катафракты развернулись к воде. Я даже не слышал, как защелкали греческие арбалеты, отсылая граненые острия в спины разбойников на абордажных лодках. Шаг за шагом, лошади медленно входили в воду — я запомнил, как Александрос Оле свешивался набок из седла, отыскивая в воде очередную жертву, — и краткий взмах короткого меча разбрызгивал речную воду пополам с кровью.
Алыберы замерли на своих подпаленных кораблях. Поначалу они приняли катафрактов за гвардию Рогволода и даже пытались метить стрелочками в греков. Теперь, наконец, занялись более полезным делом — бросились тушить пожар на ладьях. Моя конница добивала разбойников на мелководье, и смотреть стало немного скучно. Я тихо пошел вдоль берега, отыскивая в темноте наименее крутой спуск к воде. Надо было возвращаться на тот берег, к своим.
Не дожидаясь отчета Оле о катапультах, я бросился узнать о них воочию. Мы с Дормиодонтом Неро вброд дошли до ближайшей ладьи, стоявшей на мелях, — сверху сбросили канат, и через минуту я уже разгребал руками тряпье в трюме, мечтая добраться до главного груза. Вскоре из-под пестрых ковров протяжно и хладно заблестело металлом… Господи, я не поверил своим глазам. Алыбер перевозил на своих лодьях самое фантастическое оружие из всех, что я мог себе представить. Здесь, в десятом веке — огромные, закутанные в промасленные тряпки… камнеметы залпового боя. Железные, с десятком гигантских ковшей, и каждый из них способен одним взмахом отослать на сотни метров тяжелую гранитную глыбу. Или горшок с греческим огнем… Железо, настоящее железо!
Это дико. Невозможно… Словно в былинной сказке про царя Леванида, явившегося на Русь с «пороки железныя, стрелочки каменныя»… А правда, есть ведь такая былина — про «царя алыберскаго Леванида, правителя хрестьянскаго»…
И тут я медленно опустился на кучу тюков — глаза вытаращены, а губы медленно сползают в странную улыбку.
Алыберский царь Леванид… Железные катапульты-«пороки»… везет на Русь… в былине у христианского царя, вздумавшего помочь славянам в трудную годину, тоже было три корабля… и точно так же нападали на него разбойники-язычники… Я не заметил, как выбрался из трюма на палубу. Невидимый в темноте катафракт, поджидавший наверху, вежливо поклонился мне, своему князю. Я посмотрел на него и… даже глаза прикрыл, даже содрогнулся от пронзительного ощущения нереальности происходящего. Словно ощутил себя внутри чьей-то огромной и многокрасочной книги. Внутри сказки… Кажется, я даже слышу, как где-то высоко в небе шелестят страницы!
И я посмотрел туда, в ночное небо. Поначалу показалось, оно успокоило меня. Привычный Орион, гроздь крупных угольев, тихо тлел на краю космоса. Большая Медведица склонилась, принюхиваясь к чьим-то следам — наверное, летающая тарелка оставила вонючую фотонную траекторию между Мицаром и Аль-Толеном… Полярная искра, как всегда, безуспешно рвалась к земле иглистыми пучками холодного света. Знакомое, земное небо. Но… я замер. Еще не осознал, что произошло — просто где-то в подсознании мерзко двинулось нетеплое и липкое предчувствие. Первый приступ тошноты — и стало страшно. Я уже понял, что в небе чего-то недостает. Взгляд заметался по звездным россыпям — Кассиопея, Лебедь, Кит… даже самые ненужные созвездия были на месте.
Не было самого главного. Белой волны, наискось расплескавшейся по небу — Млечного Пути! Черная, немая пустота.
Мигали даже мельчайшие песчинки Волос Береники. В такую погоду Млечный Путь должен туманиться широко и властно, его нельзя не заметить!
Хорошо, что успел ухватиться за борт — голова закружилась от того, насколько очевидной показалась разгадка! Я как-то разом осознал, куда забросил меня серебряный колокол. В Древней Руси Млечный путь называли «Батыевой дорогой» — дескать, кровавый хан прошелся по русской земле, и теперь в память об этом азиатском сверхчеловеке мутно туманится ночное небо, молочно-слезными потоками провожая колеи монгольских кибиток… Здесь, в этом мире, Батыя еще не было! Он придет сюда много позже, спустя добрых четыреста лет… Поэтому и небо чисто, черно и холодно. И нет на нем Батыевой дороги. Ибо здесь звезды подчиняются людям, а не наоборот.
Это — мир преданий и сказок. Нереальная планета, созданная из горячей пыли истлевших летописей, из тепла навеки забытых бабушкиных песен… Это — планета-ангел. Она порождена колоссальной творческой энергией поколений, она вся состоит из народной памяти. И тот, кто умеет читать эту книгу, будет здесь властвовать над людьми.
Словно солнце взошло для меня в эту полночь. Одна за другой — как страницы старого рукописного тома — стали раскрываться, разгадываться все ребусы этого ужасного, сумбурного дня. Былина, народный миф — вот ключ к расшифровке любой из ситуаций! Я крепко сжал пальцами шершавый влажный борт лодьи. Итак, алыберский купец — никакой не купец, а замаскированный грузинский царь Леванид, которого вещий сон привел вверх по Волге на дикую Русь в помощь силам добра. А разбойничий княжич Рогволод… не кто иной, как знаменитый Посвист-разбойник, он же будущий языческий полубог Позвизд, покровитель налетчиков, — именно этот герой любил отрезать девушкам косы и носить их впереди банды, как знамя! Вот кого я видел сегодня на дальнем берегу! Теперь… Берубой. Хитрый почтальон, пытавшийся убить меня одним движением правой руки… С ним пока не ясно. Очевидно, я просто не знаю соответствующей легенды… Ничего страшного, это вопрос времени — я все вспомню. Разгадаю любую тайну в этом летописном мире, сотканном из наивных стариковских баек! Добрых три года я изучал древнерусские тексты на историческом факультете — слава Богу, знаком с главными сюжетами народной мифологии. Я вдруг почувствовал себя даже уютно. Я буду добрым князем, справедливым властителем — благо мне наперед известны судьбы людей, племен, городов! С Божьей помощью и при участии моих катафрактов я наведу здесь порядок. С язычеством будет покончено. С разбойниками будет покончено. Кто-кто, а уж я знаю, откуда надвигается главная угроза. Врага надо ждать с Востока. И мы подготовимся к его встрече.
Я больше не смотрел в ночное небо. Я обернулся к Дормиодонту Неро, чья фигура по-прежнему угадывалась в темноте совсем рядом.
— Катафрактов надо разбить на две равные группы. Первая фуппа пойдет по берегу и поведет с собой всех коней. Остальных нужно разместить по двум уцелевшим кораблям. Всех алыберов разоружить и посадить на весла — кроме самого купца, разумеется. Все товары, найденные на берегу, погрузить обратно на лодьи. Потихоньку тронемся в сторону Вышграда. Слава Богу, уж скоро полночь.
Так получилось, что вслед за моими словами по небу прокатился негромкий ровный рокот — где-то вдали начиналась гроза. Странно… в такую ясную ночь! Над небольшими лесистыми холмами на краю горизонта зависла аккуратная багровая туча, возникшая неизвестно откуда словно по прихоти рассерженного языческого божества… Там была ужасная гроза. Я даже увидел холодный блеск молний и что-то вроде зарева горящих деревьев. Просто удивительная здесь погода. Надо мной — ясное небо, а всего-то в трех поприщах отсюда кто-то мокнет под страшным ливнем…
ДНЕВНИК ДАНИЛЫ,
мастера-вогника из Морома
I