— Клевета! — госпожа Альберта в гневе походила на валькирию при исполнении, и гладко уложенные волосы сияли как золотой шлем. — Джемма мертва и никто не может опровергнуть ваши слова, господин Огата, но не думайте…
— Мои слова есть кому подтвердить, — перебил ее Северин.
— И кто же подтвердит их? — вскинула подбородок сеу Альберта.
— Люсьен Дормье.
— Но… Дормье мертв! — Бет видела, как в броне бабушкиной непоколебимости пробивает брешь недоумение. — Убит в поединке…
— Так оно и есть. Дормье мертв. Госпожа цукино-сёгун, господа представители, тайсёгун… позвольте доставить сюда труп для допроса?
Под тихий шелест шепотков двое морлоков в гербовых хаори клана Сога доставили гравикресло, в котором кособочился грузный человек. Его черные волосы, прорезанные двумя белыми прядями, прилипли ко лбу. Руки безвольно свисали с подлокотников. Ног не было. Когда кресло по сигналу пульта опустилось на пол, увечие этого несчастного почему-то еще сильней бросилось в глаза.
Этот человек дышал, смотрел по сторонам, кровь текла по его сосудам — но Бет сразу поняла, что имел в виду Северин, когда сказал, что он мертв. Она перевела взгляд на Огату, потом на его сына. Молодой Огата, сидевший до сих пор безучастно, теперь был напряжен и полон внутренней дрожи, как кос перед прыжком.
— Люсьен вызвал на поединок Максима Ройе, и кончился этот поединок вполне предсказуемо, — пояснил Огата, обращаясь воде бы к леди Сэйта, но так, чтобы слышали все. — Дормье остался без обеих ног. Когда аппаратура дуэльной площадки зафиксировала смерть от потери крови, а врач подтвердил отсутствие жизнедеятельности, Дормье реанимировали. Так что из списков живых он вычеркнут. Поймите меня, дамы и господа, я должен был довезти этого свидетеля до Пещер Диса в целости и сохранности. Лучший способ для этого был — заставить всех поверить в его смерть. Как вы желаете провести допрос? Под шлемом или…?
— Шлем, — сказала леди Сэйта.
— Шлем, — отчеканила бабушка Альберта.
Человек в кресле, безвольный и, казалось ничего не слышащий, вдруг встрепенулся и тихо, хрипло простонал:
— Нет…!
Бет закусила намотанную на палец прядь волос. Она провела под шлемом некоторое время и прекрасно помнила ощущение полной, невообразимой беспомощности, от которого страдало все ее существо. Оно осознавалось только когда шлем снимали — но как же болезненно! Что бы ни совершил этот человек — она не могла не сострадать ему.
Но госпоже Сэйта и бабушке сострадание было чуждо. Морлок защелкнул обруч не лбу калеки, и ужас, промелькнувший во взгляде несчастного, сменился тупым безразличием.
«Неужели у меня были такие стеклянные глаза?» — Бет заметила, что грызет свои волосы и ей стало неловко, хотя в ложе, кроме Андреа, никого не было.
— Назовите свое имя, — сказала бабушка Альберта.
— Люсьен Дормье, — неживым голосом сказал калека. Ответил он с задержкой, словно ему пришлось вспоминать свое имя.
— Назовите вашу должность.
— Начальник. Охраны.
— Кого вы охраняли?
— Джемму.
— Джемму Син Огата?
— Да.
Во время допроса под наркотиком, слышала Бет, человек болтает без конца и не может остановиться. Во время допроса под шлемом человек отвечает только на заданный вопрос, и только в самой простой формулировке. Например, если спросить его «где ты находишься», он ответит — «здесь».
Если он назвал госпожу Огата просто «Джеммой» — значит ли это…
— Кто убил Рэма Огату?
— Багас Феран и Тонто.
— Что значит «Тонто»? — не поняла госпожа Альберта.
— Тупица.